Глава 18
Уединившись в своей комнатушке, я стоял перед зеркалом и шёпотом повторял слова, которые предназначались для моих родителей. Возможно, они догадывались о том, что я задумал. Наверное, меня выдала радостная интрига в голосе, когда я решил собрать всех близких под предлогом праздничного ужина. Это очень волнительно и в то же время приятно — предвкушать момент открывания зрителям занавеса, за которым прячется твой вечный спутник. Благословение родителей, наверное, это некая приятная формальность, сопровождающаяся искренними слезами матери и переполняющей гордостью отца, которые дают согласие небесам поставить печать на разрешение соединить два сердца. Именно этот шаг знаменует для родителей новый этап жизни, вызывающий в хорошем смысле небольшую грусть и воспоминания о былой молодости.
Мистер Чегони явился с опозданием в непривычном для всех образе. Он был облачён в консервативный благородного тона костюм и как никогда опрятен с идеальной гладкостью щёк. Приветливо улыбался, шутил, хрипло смеялся — просто радовался. Месье Деданж знал о нём немного больше всех остальных.
Маэстро рассказывал, что всю жизнь Чегони был одинок, и не было у него ничего, кроме его унылой багетной мастерской. Про его родителей ему не было известно, да и невозможно было выпросить у скряги хотя бы строчку откровения из его книги жизни. Ни друзей, ни знакомых, ни единомышленников, только редкие посетители багетной лавки «Палитра чувств» такие, как месье Деданж. Однажды маэстро всё же удалось разговорить Чегони, который раздражительно выплеснул: " Нет друзей — нет предательства, нет любви — нет измен! Да, я одинок и принимаю своё одиночество. Я немногословен, но наблюдателен. И вот что я вижу: дружба и любовь по-настоящему существуют только у детей. Всё это затаптывается, когда мы становимся теми самыми «индивидуальностями». Мы бросаем пыль в глаза, окружая себя людьми, но остаёмся по-прежнему одинокими». Деданж ничего не отвечал, порождать спор было бессмысленно. Ему было жаль мастера, ведь за этой оболочкой вызывающего антипатию старикана скрывалась разочарованная, обиженная душа. Всё, что нужно было ей, — это немного любви. И вот сейчас тот самый убеждённый в безответности ворчун озарял радостью всех присутствующих.
Все были в сборе, кроме Лимерция. Вот уже несколько дней он пропадал в лабиринтах офиса мистера Руста, обсуждая условия нашего общего дела. Я был спокоен, доверив переговоры опытному и проницательному другу. А вот папа был чем-то по-прежнему обеспокоен. Его выдавали попеременно барабанившие по столу подушечки пальцев и отстранённый взгляд в сторону. Он несколько раз посмотрел на меня, пытаясь что-то сказать, но так и не решился. Я уловил это желание и подал ему сигнал поговорить наедине:
— Пап, что случилось? Ты сам не свой.
— Сынок, поверь мне, это не предубеждение. Мистер Руст не делает так, чтобы всем было хорошо. Только для себя, себя одного, понимаешь? Не стоит торопиться. Нужно всё, как следует, взвесить. Начать с меньшего, возможно, потребуется больше времени...
— Пап, времени мало и больше его никогда не станет... Ты же сам это знаешь.
— Сынок, здесь собрались все, кому ты небезразличен. Те, кто по-настоящему любит тебя. Прошу, не впускай гниль в этот круг, либо она разрушит всё, что тебе дорого. Ты ещё всё поймёшь...
Невольно я испытал чувство непосильного раздражения. Казалось, что мне в очередной раз внушают слабость.
— Папа, я знаю, что ты пытаешься уберечь меня от ошибок, совершённых когда-то тобой. Тебя окутал и тяготит страх прошлых неудач. И ты не хочешь, чтобы я их повторял. Но это забота излишняя. Ты не сможешь вечно меня оберегать, я должен сам пробовать, преодолевать! Только так я смогу отличать хорошее от плохого.
— Когда у тебя появятся дети, ты почувствуешь эту внутреннюю чесотку — предчувствие опасности для близких...
— Возможно, эта чесотка и порождает те самые опасности!
Наш разговор прервала открывшаяся дверь, за которой оказался Лимерций. Он был чем-то озабочен, его глаза требовали безотлагательного разговора.
— Шаду, есть новости! — спешно произнёс Лимерций. Затем посмотрел на Эстиго и добавил. — Поговорим с глазу на глаз.
Мы спустились на улицу, оставив позади недоверчивый взгляд папы. Мой друг, ощущая надуманную слежку, начал торопливым шёпотом:
— Шаду, друг мой! Всё прошло успешно. В наших руках с тобой сейчас миллион. — В его глазах я приметил неподвижную одержимость. — На первый взгляд это может показаться идиотизмом, но ты сразу не горячись, ладно?
— Ты можешь говорить связно и поспокойнее?
— Мистер Руст готов выделить огромные деньги на это дело, хоть завтра. План следующий. Представь себе: школа искусств месье Деданжа! Звучит? Возрождённая эпоха, реинкарнация былых кварталов искусств, картины, возвратившие радость былых лет!
Меня завораживали могучие слова Лимерция. Он усиливал натиск:
— Выставки, аукционы, повсеместная слава и признание. Сначала Хегри, а затем, быть может, весь мир! Главное, это правильно продать, а? Человек без рук создаёт шедевры! Надежда безгранична! Или ограниченность не безнадёжна. Щепотку рекламной компании, вызывающей жалость, и люди, умываясь собственными слезами сострадания, понесут деньги в наши карманы. А после того как твой уважаемый месье мазнёт ногой пару картин в присутствии людей, мы просто будем собирать нескончаемые плоды богатства...
— Если бы у месье Деданжа была хотя бы одна рука, она непременно отправилась бы прямиком в твою расчётливую рожу, идиот!
— Я же попросил, не горячись! Ну, подумаешь немного театра, всё наше общество — сплошные лицемеры. Что плохого в том, что мы сыграем по их правилам?
— Это немыслимо... Я не верю, что это говоришь ты...
— Да успокойся же! Чего ты так привязался к этому калеке?
Мистер Руст — дьявол — искуситель или я просто не знал своего друга? Вот теперь Ситуация открывает его истинное лицо.
— Шаду! Тридцать процентов от прибыли наши с тобой! Это всё отразится в контракте. И живи, как хочешь, воплощай деньги в мечту!
— Так вот цена нашей дружбы — «тридцать процентов»! «Предательство бывает разным», — говорил мне когда-то Бродо...
Молча, игнорируя обезумевшие возгласы друга, я развернулся и медленно пошёл обратно в дом.
Крики Лимерция гремели яростью на весь квартал, всполошив всех присутствующих в мастерской. Они торопливо выскочили наружу, чтобы засвидетельствовать происходящее.
— Он заберёт у вас всё! Несомненно, заберёт! Ему это подвластно, подумай, пока не поздно! Слышишь меня?! Ты не думаешь о себе, подумай о других, чего ты их можешь лишить?
Я удалялся и лишь только наполнялся стыдом за колкие высказывания Лимерция перед лицом моих близких.
— Слышишь, Шаду! Заберёт все картины! При желании даже сделает здесь бордель! Библиотека принадлежит городу, а значит, мистеру Русту! Ты кончишь свою жизнь нищим.
Я остановился, резко повернулся к нему, и чуть было не сказал всё то, что о нём думал в том момент. Но затем, сдержав в себе неутолимый гнев, поднялся по лестнице в мастерскую, оставив моего друга наедине со своей ненавистью.
Когда принимаешь мысль о предательстве друга, то на мгновение часть твоей души тускнеет. Исполненный отчаянием, ты желаешь, чтобы жизнь преподала обидчику урок, принесла боль, испытав которую, он вспомнит и пожалеет о том дне, когда нанёс удар тебе в спину. Измученный угрызениями совести, он пожалеет о случившемся. Ведь все, кто поступает плохо, заслуживают несчастной жизни. Я ловил себя на этой мысли, и мне становилось грустно. Зачем мне чужое испытание вины? Неужели, увидев это, я стану сильнее? Пожелав зла, я его сотворю, предам самого себя. Нет! Пусть все у него получится, пусть мораль его будет непоколебимой. Только прошу для него осознание ценностей — ведь я начинаю понимать, что имеет действительную цену за считанные минуты до смерти.
Вечер был испорчен нависшим смятением. Каждый присутствующий глубоко обдумывал произошедшее, до конца не веря в то, что человек, который так отчаянно тратил силы на благородные поиски Ромаля, теперь готов был с потрохами променять дружбу на «тридцать процентов». Я избегал взгляда папы, потому что в нём отражалось моё упрямство и гордыня, но в то же время не было ни малейшего осуждения и презрения. Скорее, я сам признавал своё нежелание прислушиваться к близким. Признавал свою покорность перед властью собственного эго — «я сам всё знаю и умею». Месье Деданж сохранял уже привычное для меня безмятежное спокойствие, скрывающееся за беспечной улыбкой. Не в силах скрыть обжигающий лицо стыд, я обратился к маэстро:
— Месье Деданж, я так виноват перед Вами...
— Шаду, не продолжай. Случилось то, что должно было случиться. Именно так проверяется дружба. Я рад тому, что ты испытал предательство в самый неожиданный момент от самого неожиданного человека. Понимаю, что сейчас внутри всё сжимается, но ты ведь наверняка в глубине души сомневался в нём? Задумывался хотя бы иногда, что ты значишь для него? Наверное, силой подавлял эти мысли?
— Да... Я думал, это всё зависть, которая порождает тревогу... Признаюсь, что во многом хотел быть похожим на Лимерция.
— Нет, юноша, это не зависть. Настоящий друг никогда не покажет своего превосходства для утверждения своей важности. С ним ты всегда будешь самим собой, не стыдясь произносить глупости вслух, без упрямого выражения серьёзности и страха быть навязчивым или занудным.
— Как с Вами сейчас, месье Деданж. Мне легко быть собой...
Эти слова были приятны маэстро и невольно отразились румянцем смущения на его бледных щеках. Он продолжил:
— А вот тревога, это неспроста. Ты улавливал сигналы своего хранителя. Ты в силах превозмочь и это испытание. Перед моими глазами новый Шаду — гораздо сильнее, чем прежде, и ты ещё на один шаг стал ближе к мудрости.
— Он угрожал. В гневе кричал, что мистер Руст заберёт картины...
— И эти угрозы способны запугать лишь только того, кто боится потерять материальное. Лимерций угрожает в первую очередь себе самому. Бедный мальчик, мне искренне жаль его, ведь он рискует лишиться последних остатков своей духовности. Надеюсь, он опомнится, пока не поздно. Мы должны благодарить настоящее, даже если оно тяжёлое, и с надеждой ждать завтра, невзирая на приключения, которые нас поджидают.
— Месье Деданж, прошу Вас, картины нужно спрятать, им нельзя попасть в грязные лапы...
— Мальчик мой, научись доверять происходящему, ибо всё, что произошло с тобой, оказалось к лучшему, разве не так?
Затем, уловив моё согласие, он обратился ко всем присутствующим, пребывавшим в беспокойстве:
— Прошу Вас всех не падать духом и как следует отдохнуть, набраться сил перед новым днём. Завтра мы обсудим произошедшее в спокойной обстановке.
Маэстро был прав, но всё же из глубины моей души доносились те самые тревожные «сигналы хранителя», наделявшие меня не то даром прорицателя, не то просто беспокойством. Теперь я понимал: испытывая то же самое, папа пытался уберечь меня от грядущих бед. Наш Вестос всегда чувствует даже самые тонкие нити событий, скрывающиеся за неизвестностью. Всё же, вопреки словам месье Деданжа, я решил тайком спрятать две картины, которые мы единогласно решили скрыть от глаз мистера Руста в прошлый раз. Именно эти два творения таили всю боль и в то же время исцеление для души: что-то невообразимо святое, открытое лишь для чистых сердец.
Все разошлись, кроме меня и Гелны. Я выразил желание провести ночь в доме месье, на что Деданж радушно согласился. Дождавшись полуночи, я тихонько спустился в свою комнатушку. Заботливо обернул каждую картину в белоснежную простыню и через окно спустил их в надёжные руки моей соучастницы. Затем, старясь быть незамеченным, покинул дом. Я знал, что стоит мне только попасться на глаза Деданжа, как он в тот же миг без единого слова разоблачит мой замысел. Этот старик всегда догадывался, о чём я молчу.
Не успели мы пройти и квартала, как вдруг раздался хор сирен, который зажёг беспокойные окна спящих домов, высунув наружу перепуганные, сонные лица их обитателей. Вместе с тем усилилось моё тревожное предчувствие. И не зря: обернувшись на звук, я увидел несколько сверкающих полицейских машин в тёмном конце улицы. Этот внезапно налетевший рой разноцветных маячков окружил всеми забытое здание библиотеки. Яркий свет прожектора врезался в окна, и монотонный голос объявил в громкоговоритель:
— Немедленно покиньте дом! Повторяю! Немедленно покиньте дом!
Ответной реакции не последовало. Голос стал угрожающим:
— Последнее предупреждение: немедленно покиньте дом!
Я был ошеломлён, но продолжал трезво мыслить. Гелна застыла в ожидании приказаний, осознав происходящее.
— Спрячь картины на крыше дома, где я сделал тебе предложение!
Она беспрекословно кивнула.
— Потом беги к моим родителям и расскажи им всё. Папа что-нибудь придумает... Прошу тебя, только быстрее!
Она поцеловала меня в губы и устремилась в темноту хегринских улиц. Я ринулся в направлении мастерской. Жажда власти Лимерция в совокупности с подлостью мистера Руста воплотились во внезапное наступление. Застать врасплох — это лучший приём подлости. Послышался звон стекла. Затем я увидел, как две серые фигуры принялись вышибать дверь. Разыгралось в показательное представление, собрав вокруг захваченных интригой зрителей. Действительно, ведь внутри их поджидал отъявленный и вооруженный до зубов преступник, державший весь Хегри в страхе. В тот момент, когда я приблизился к дому, две одинаковые фигуры силой вытаскивали наружу месье Деданжа. От удара в живот он опустился на землю. Двое быстро скрутили беспомощное тело маэстро. Он стонал, изо рта капала кровь. Я с ужасом смотрел на происходящую жестокость, недоумевая от несправедливости. Мне стало плохо: голова закружилась, свело живот, рвота подступила к глотке. Перед глазами кружил неразборчивый калейдоскоп. Незнание как поступить меня сковывало. Решение пришло само собой, когда месье проявил попытку сопротивления. Сотрудник правопорядка пришел в ярость и жёстким ударом сбил с ног маэстро. Это подзадорило интерес толпы, и разъярённый полицейский демонстративно нанёс ещё один удар ногой по голове Деданжа. Затем ещё один. И ещё несколько раз. Череда ударов продолжилась с целью отнять сознание. Это было невыносимо. Я рваными движениями растолкал стадо людей и накрыл собой бесчувственное тело месье.
— Шаду... Не надо... — с трудом шевеля губами, произнёс Деданж
Я плакал. Сверху сыпались удары, которые причиняли невыносимую боль, отнимая с каждым разом больше воздуха. Но я готов был умереть, чем подобно собравшимся зевакам бездействовать с глупым лицом.
— Сержант! — раздался до боли знакомый интеллигентный голос. — Прекратите это безумие! Прошу Вас, они получили сполна,
Удары беспрекословно остановились, и обидчик покорно отошёл в сторону.
— Вот что я ценю в людях, Шаду! Дисциплина! Твой отец достиг бы самых высоких вершин, если бы не его гордость...
— Вы хотели сказать честь, мистер Руст, — откашливаясь, произнёс я.
— Запомни, мальчик, в жизни действует только один принцип: если не можешь победить честно — просто победи. Ты, твой отец, месье Деданж — ничтожества! А справедливо это или нет, никого не волнует.
Перед глазами всё расплывалось, но я смог разглядеть за спиной мистера Руста снежную фигуру Мортем, которая улыбалась, сверкая ненавистным взглядом. Моя боль приносила ей радость, но, несмотря на тяжесть моего испытания, назло ей я произнёс:
— Спасибо вам, мистер Руст! Благодаря вам теперь я точно знаю, как надо жить, и только сильнее полюбил жизнь. Но я готов в любой момент отдать её за близких мне людей. Мне жаль вас, правда, жаль. Ведь вы одиноки и затягиваете других в своё одиночество.
Я кинул взгляд на избегавшего встречи с моими глазами Лимерция. Его сотрясал страх от произносимых мною слов.
— Да, мистер Руст. Вам все всегда сходило с рук, и Вы чувствуете безнаказанность. Власть вас ослепила. Я клянусь Вам, что не буду держать зла и прощаю Вас здесь и сейчас. Вы несчастны, вы никому не нужны, и, умирая, Вы не будете бояться встретить смерть. Вы осознаете, что нет ничего действительно ценного, что можно потерять при жизни. За секунды Вы всё переосмыслите и сделаете неопровержимый вывод: я — существовал. А это хуже, чем смерть! Слышите ли Вы в моих словах ненависть, мистер Руст? Нет! Это сочувствие...
Даже ночь не смогла скрыть накрывшую лицо Руста бледность. Его как будто пошатнуло в стороны. Самоуверенная ухмылка исчезла. Затем он силой заставил вернуть себе маску властолюбия.
— Это всё лирика ничтожного человека! Забирай своего калеку, и убирайтесь из этого города навсегда, либо я превращу вашу жизнь в существование!
Я поднял полуживое тело Деданжа и, разрезая волны обомлевших людей, принял отступление.