Об осознании
Он проходит в дом, замечая на стойке с обувью до боли знакомые туфли — мама дома. Но он не идёт искать её, а сразу следует прямо по коридору в комнату, стараясь не шуметь. В голове полная анархия, а нос неприятно щекочет приторный запах духов. Квентин замирает у двери, услышав из соседней комнаты голос мамы. Та говорит по телефону, и, судя по голосу, пребывает явно не в духе.
— Конечно, я понимаю, что так нельзя... Просто, понимаешь, Лиззи, я не могу до сих пор простить его. Если бы он дал мне тогда сделать аборт, всё сложилось бы иначе. Из нас двоих ребёнка хотел только Гриффит... Я понимаю, что о покойниках так не говорят, но если бы не его сердоболие, мне бы не приходилось сейчас расплачиваться за ошибку и мучиться от осознания того, что этот... Мой сын отнимает у меня всё. Все мои проблемы только из-за него, я уже не знаю, как от него избавиться. — Щёлкает зажигалка. — Ты же знаешь, я любила его, а ему, видите ли, Квентин приглянулся. Чёрт, Лиззи, мне так плохо. Как же я его ненавижу... Нет, не говорил, я сама догадалась. Это было слишком очевидно...
Дальше он не видит смысла слушать. Медленно закрывает дверь своей комнаты и сползает по стене, цепляясь пальцами в волосы, мечтая выдрать их с корнем. Слова матери как обухом по голове: она его ненавидит. Всю жизнь ненавидела.
— Ну если ты так хочешь, — со злости рычит он и резко поднимается, хватаясь за стол, не желая наблюдать дрожь в пальцах. Херово, однако.
Квентин достаёт из шкафа дорожную сумку и кидает на кровать, постепенно начиная заполнять её вещами из шкафа.
Я здесь больше не останусь.
Поверх всех вещей ложится ноутбук и пара тетрадей. Кажется, пришла пора воспользоваться однушкой в Новоне, что оставила ему в наследство бабушка, мамина мама. От университета, конечно, далековато, но ничего не поделаешь — лучше так, чем задыхаться в огромном пентхаусе с мыслями о том, что человек, который добился всего этого, который построил всё это, тебя ненавидит. Квентин выходит из комнаты и нарывается на тишину. Он не знает, здесь ли ещё Колетт, но встречаться с ней нет никакого желания. Там, внутри, должно всё перегореть и стереться в прах. Прежде, чем он вновь осмелится посмотреть ей в глаза и высказать наболевшее. А пока гореть.
В прихожей по-прежнему стоят туфли матери, так же по-прежнему в его душе тускло.
— И что ты только в ней нашёл, Питтс? — Это становится последней фразой, что он произносит в пределах улицы.
Внутри не больно. Там пусто. Сумка приятно давит на плечо, тем самым напоминая, что он ещё человек. Как он уже однажды писал в стихах, он сам для себя и твердыня, и резчик***. Только вместо твердыни сейчас липкий пластин.
Добирается он, на удивление, быстро. В кармане ненавистным напоминанием звенят ключи. Телефон вибрирует от обилия новых уведомлений в кармане брюк. Тот за пару месяцев успел натереть контур, словно жирным мелом, с правой стороны. Квентин включает какой-то зубодробящий трек в плеере и идёт, будто уставившись в одну точку. Его счастье, что нет на горизонте человека, в которого можно было бы врезаться. Сколько квартира пустовала? Чуть больше четырёх лет, кажется. В ней пыльно, серо, но светло. На мебели полиэтиленовые чехлы. Видимо, мать хотела избавиться от квартиры, но не успела, узнав о завещании. На верхней полке он находит целое собрание книг, посвящённых эзотерике и восточной философии. Квентин брезгливо смотрит на труды Ошо и думает, что обязательно уберёт их куда подальше.
Он раскрывает все окна и балкон в квартире, принимаясь за уборку. Это помогает унять дрожь в пальцах. Гриффит для себя решает: пора вернуться в университет. Он никогда не пропускал так много. При мыслях об учёбе первым в его голове всплывает образ хмурого и привыкшего, что последнее слово всегда за ним, Питтса. Это не вызывает у него отвращения, но раздражение какое-никакое да есть. Почему так, он не понимает. Не может же он злиться на него только из-за оценки: это было бы слишком глупо.
Квентин ловит себя на мысли, что хочет его увидеть.