Сказитель Ярослав

Пос­ле каж­дой но­чи обя­затель­но при­дёт рас­свет.

Ска­зитель рас­крыл гла­за — в них от­ра­зилось не­бо, свет­лое, чис­тое, ка­кое бы­ва­ет толь­ко пос­ле силь­но­го лив­ня. За­пах трав стал для не­го луч­шей из ко­лыбель­ных, не­навяз­чи­вой, мяг­ко уку­тыва­ющей спя­щих и не­уло­вимо бу­дора­жащей тех, ко­му суж­де­но бодрство­вать. Та­кой раз­но­ликий, по­хожий на са­мого бар­да, за­пах грёз, сот­канный из дож­де­вых ка­пель, что ис­па­ря­ют­ся в не­бо, и птичь­их го­лосов, что ос­та­лись на гу­бах вку­сом спе­лой ма­лины.

— По­ра вста­вать.

Всласть по­тянув­шись и раз­мяв пле­чи, ска­зитель за­метил, что, хоть всё вок­руг ис­крит­ся от бы­лого дож­дя, сам он сух — ни од­на из ка­пель не пос­ме­ла пот­ре­вожить его у­ют­ную ут­реннюю не­гу, ред­чай­шее из сок­ро­вищ это­го ми­ра для бес­смертных — сон.

— Сколь­ко же дней я не спал так слад­ко? О, и ус­та­лость как ру­кой сня­ло, — он улыб­нулся, как до­воль­ный кот, и сде­лал на про­бу па­ру ша­гов. — Не­даром го­ворят, что сто­ит чёт­ко по­думать или ска­зать вслух о том, что те­бя гло­жет, как оно тут же ис­чезнет, буд­то ис­пу­гав­шись ра­зоб­ла­чения. Все мои тре­воги уш­ли за во­дой, а в го­лове пус­то, как в мо­ём жи­воте — по­ра бы под­кре­пить­ся.

Ярос­лав и прав­да уж па­ру день­ков и кро­хи в рот не брал — так не­дол­го и уме­реть нев­зна­чай. Бес­смер­тие, да­рован­ное Бо­гами, ка­салось толь­ко воз­раста и уж ни­как не рас­простра­нялось на иные пот­ребнос­ти ор­га­низ­ма. Да и то, что бы­ло, с под­во­хом ока­залось. Столь­ко ус­ло­вий по­нас­та­вили, что ни сесть, ни встать спо­кой­но. Зна­чит, на од­ном мес­те доль­ше не­дели не за­дер­жи­вай­ся, а то кор­ни из ног вы­рас­тут и де­ревом ста­нешь. В смер­тных не влюб­ляй­ся, а то гром с не­бес уда­рит и в прах об­ра­тит. Жи­вых су­ществ не уби­вай, а то про­каза нас­тигнет. Лишь ко­рень­ями да пло­дами, что рас­те­ния да­рят, пи­тай­ся, аки пти­ца пе­релёт­ная. И пос­леднее: ко­ли све­та бе­лого боль­ше су­ток ви­деть не бу­дешь — за­чах­нешь и сгни­ёшь, как то де­рево, что кор­ни в бо­лоте пус­ти­ло.

По­ка ска­зите­лю уже бо­лее ста лет уда­валось вы­пол­нять ус­ло­вия. Толь­ко вот ру­сал­ки поч­ти до­кона­ли со сво­им обо­жани­ем: под во­ду ута­щили, где сол­нца лу­чи — ред­кие гос­ти, как в пус­ты­не гра­чи. Прав­ду го­ворят, лю­бовь не толь­ко ле­чит, но в не­уме­лых ру­ках да­вит и ка­лечит.

Ог­ля­дел­ся ска­зитель, а вок­руг ни еди­ной ягод­ки аль гри­боч­ка, да и по­шёл ис­кать се­бе про­пита­ние.

Дол­го ли ко­рот­ко ли, до­рога вы­вела его из ле­са на по­рог го­рода мно­гого­лос­но­го.

— Дав­но я в го­родах не был, чем же ме­ня в этот раз при­вечать бу­дут, кну­том али пря­ником? Хо­рошие ли лю­ди тут жи­вут, сер­дца­ми доб­рые, или ли­ком прек­расные, а внут­ри гни­лые? — мах­нул ру­кой и бро­сил сло­во, как се­мя для пташ­ки. — Ай, не бу­ду га­дать, пой­ду сам гля­ну.

И при­шёл к вра­там ка­мен­ным да стра­жам бди­тель­ным:

— Кто та­ков бу­дешь? От­ку­да путь свой дер­жишь?

— Ярос­ла­вом кли­чут, а судь­би­нуш­ка моя — то до­роги и хи­жины, звон мо­нет и прон­зи­тель­ный вой вет­ра: бард я. Нет у ме­ня пра­ва и прис­та­нища, лишь ли­ра — вер­ная спут­ни­ца, да го­лос — друг не­заб­венный.

— А есть ли чем за вход зап­ла­тить, аль нищ, как под­за­бор­ная кры­са?

— От­че­го же, есть, — и ищет, по кар­ма­нам хло­па­ет. Глядь, а кар­ма­ны-то пор­ва­ны, а всё зо­лотиш­ко по до­роге и рас­сы­палось. — Ой, доб­рые лю­ди, а и не­чем-то.

За­думал­ся, го­лову по­чесал, да и сел в сто­рон­ке на про­ходя­щих ми­мо лю­дей смот­реть: кто в го­род по­кажет­ся, а кто из не­го ска­чет. Зна­ет, что за въ­езд в го­род пла­тить нуж­но, чай го­лод­ранцев вся­ких в зла­току­поль­ные из­древ­ле не пус­ка­ли. Вот и ку­ку­ет на обо­чине, судь­бу под­жи­да­ет.

Ви­дит, ка­рета едет, кра­сивая та­кая, вся в по­золо­тах и вен­зе­лях, флаж­ка­ми увен­чанная, што­рами из шел­ков за­вешан­ная. Да и ду­ма­ет: «По­пытаю-ка я уда­чи — авось сми­лос­ти­вит­ся ба­рыш­ня, мо­нет­ку ки­нет или ко дво­ру возь­мёт».

— О прек­расная су­дары­ня, свет очей мо­их, му­зыкант для ве­чер­них пес­но­пений чай не ну­жен, или для гу­лянок ка­ких?

— Чай ну­жен, — со сме­хом от­ве­ча­ет мо­лодец, на­поло­вину вы­сунув­шись из ка­реты. — Ха-ха, то­же мне де­вицу на­шёл, сам и то бо­лее на кра­сави­цу по­хож, прой­до­ха.

— Обоз­нался, ба­рин, не ве­лите каз­нить, — и пок­ло­нил­ся ска­зитель в по­яс, очи к зем­ле опус­тив.

— Не тря­сись как оси­новый лист: не зло­бен я, как со­бака бе­шеная. Да и рас­сме­шил ты ме­ня — возь­му с со­бой, пос­лу­шаю, ка­ких ис­то­рий мне рас­ска­зать из­во­лишь: дав­но я в даль­них кра­ях не был и слад­ких ре­чей не слы­шал.

Рас­пра­вил пле­чи Ярос­лав и гля­нул в ли­цо бла­годе­теля сво­его: от­рок лет двад­ца­ти на вид, ру­мяный да ве­сёлый не в ме­ру, как с охо­ты вер­нулся или хме­лю на­пил­ся. Ру­ки креп­кие, уме­лые — одеж­да от взгля­да ска­зите­ля скрыть то­го не мог­ла. Паль­цы бе­лые, тон­кие, но на ла­донях мо­золи вид­не­ют­ся, вес­ти­мо от ме­ча по­лучен­ные, а не от ра­боты в по­ле. Одеж­да доб­ротная, вруч­ную уме­лица­ми ткан­ная да би­сером рас­ши­тая. Сам бе­зусый да куд­ря­вый, ру­сы во­лосы, до плеч рас­пу­щены, а пос­ле неб­режно ко­жаным шнур­ком соб­ра­ны — ка­жет­ся, что вот-вот упа­дёт на зем­ли­цу сы­рую, но дер­жит креп­ко: ви­димо, шну­рок не прос­той, а за­гово­рен­ный. На го­лове у бла­город­но­го ле­жит как вли­той об­руч се­реб­ря­ный с фе­ник­са зна­ком выг­ра­виро­ван­ным — блес­тит ка­мень­ями, на сол­нце пе­рели­ва­ет­ся, чай не ко­рона, но и по­вяз­кой не на­зыва­ет­ся.

— Са­дись, под­ве­зу, — и от­кры­ва­ет две­ри ка­реты. — По­пут­чи­ком мо­им бу­дешь.

Ярос­ла­ва дол­го уп­ра­шивать не приш­лось — зап­рыгнул рез­во, аки оле­нёнок, внутрь да на си­дение об­ло­котил­ся. А ба­рин или кня­жич, су­дя по одеж­де, воль­гот­но рас­ки­нул­ся, за­няв це­лых два мес­та.

— Че­го как не­род­ной, сму­ща­ешь­ся?

Ска­зитель под­нял очи, ду­мая что-то ска­зать пут­ное, как жи­вот пре­датель­ски за­ур­чал, как лас­ка, в но­ре ше­бар­ша­ща­яся.

Рас­сме­ял­ся кня­жич без­злоб­но да ки­нул ему яб­ло­ко.

— Ешь, где это ви­дано гос­тей го­лодом мо­рить.

Ярос­лав с ап­пе­титом вгрыз­ся в соч­ное яб­ло­ко, пох­русты­вая и неп­ри­лич­но чав­кая. По­том опом­нился и стал есть бо­лее ак­ку­рат­но: сте­пен­но, валь­яж­но, как по­доба­ет в выс­шем све­те.

— Пфф, — фыр­кнул мо­лодец. — Ты пе­редо мной бла­город­но­го не иг­рай: ни к че­му мне твои ма­неры. Луч­ше до­едай быс­трее да рас­ска­жешь, ку­да путь дер­жишь, от­ку­да идёшь, что ин­те­рес­но­го до­рога­ми встре­чалось?

Ярос­лав, уп­ра­вив­шись за пол­ми­нуты, на­чал свой рас­сказ.