пьяный туман и трезвая правда
С тех пор, как Аня коснулась его руки, что-то в Глебе сломалось. Тот хрупкий контроль, который он выстраивал годами, дал трещину. Он стал пропадать позже, а возвращался с запахом дорогого виски, который въедался в одежду и отдавался в его голосе тяжелой, вязкой хрипотцой. Он не напивался в стельку, но алкоголь разжигал в нем тлеющие угли — гнева, разочарования, того самого темного огня, который он всегда в себе подавлял.
Аня видела это и замирала. Ее собственная, недавно зародившаяся смелость таяла перед этой новой, непредсказуемой угрозой. Она научилась читать его состояние по тому, как он хлопал дверью, как бросал ключи на тумбу, как его взгляд, мутный и направленный внутрь себя, скользил по ней, не видя.
В одну из таких ночей он вернулся особенно поздно. Шаги его были неуверенными, он с грохотом задел ногой торшер в гостиной. Аня, разбуженная шумом, вышла из своей комнаты, закутавшись в халат. Она стояла в темноте коридора, наблюдая, как он наливает себе виски, его рука дрожит, и жидкость проливается на полированную столешницу.
— Глеб? — тихо позвала она.
Он резко обернулся. Его зеленые глаза, обычно такие ясные и холодные, были мутными, а в их глубине плясали опасные тени.
— А... наша птичка не спит, — его голос был низким, сиплым. Он отставил бокал и медленно пошел к ней. — Не спится? Может, соскучилась?
Она отступила, наткнувшись на стену. Поздно. Ему было явно хуже, чем обычно.
— Я просто услышала шум. Пойду...
— Никуда ты не пойдешь, — он оказался перед ней, преграждая путь. Его дыхание с запахом алкоголя обожгло ее лицо. Он поднял руку и грубо провел пальцами по ее щеке, потом схватил за прядь волос. — Ты ведь не просто так тут крутишься? Завязывала галстуки... трогала за руку... Ты чего хотела, а? Чего добиваешься?
— Глеб, отпусти, — ее голос дрожал, в глазах стоял ужас. Она пыталась вырваться, но его хватка была железной.
— Я тебе дал все! Крышу над головой, еду, одежду! Я... я даже извинился! — он кричал теперь, тряся ее за плечи. Его лицо исказила гримаса ярости и боли. — А ты продолжаешь эту игру! Смотришь на меня своими невинными глазами!
Он прижал ее к стене всем телом, его руки обхватили ее талию, стали грубо скользить по бедрам под тонким халатом. Аня замерла, парализованная страхом. Слезы текли по ее лицу, но она не издавала ни звука, глядя на него широко раскрытыми глазами, полными предательства и ужаса.
— Все они одинаковые, — бормотал он, его губы коснулись ее шеи, и она содрогнулась от отвращения. — Все хотят одного... использовать... а потом...
Его руки тянулись к поясу ее халата. В этот момент его взгляд упал на ее лицо. Он увидел не сопротивление, не гнев, а абсолютную, животную покорность жертвы. Она не боролась. Она застыла, ожидая неизбежного, ее голубые глаза, залитые слезами, смотрели сквозь него в пустоту.
И это стало для него ледяным душем.
Он замер. Его пальцы, уже готовые сорвать ткань, разжались. Он отпрянул от нее так резко, будто ее кожа жгла его. Он смотрел на нее, на ее трясущиеся плечи, на сведенное страхом лицо, и в его мутных глазах началось медленное, мучительное протрезвление. Он увидел не объект своего желания, а девушку, которую он уже однажды ударил. Девушку, чье доверие он с таким трудом начал по капле собирать.
— Боже... — выдохнул он, и его голос был полон омерзения. К себе. — Что я... Аня...
Он провел рукой по лицу, его собственные пальцы дрожали.
— Иди, — прохрипел он, отворачиваясь. Он не мог смотреть на нее. — Закройся в комнате. Иди!
Аня, не веря своему спасению, оттолкнулась от стены и побежала, захлопнув за собой дверь. Она упала на кровать, вся трясясь, и на этот раз слезы были не только от страха, но и от странного, щемящего облегчения.
Глеб остался один в гостиной. Он схватил свой бокал и швырнул его об стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков. Он рухнул на колени, судорожно дыша, сжимая голову руками. Он едва не стал тем, кого презирал больше всего. Едва не сломал ее окончательно. И самое ужасное было то, что в пьяном угаре ему этого хотелось. Хотелось обладать, ломать, доказывать свою власть.
Но трезвый, пронзительный стыд был сильнее.
На следующее утро он вышел к завтраку бледный, с трясущимися руками, но абсолютно трезвый. Его взгляд был прикован к полу. На столе перед ее пустой тарелкой лежал ключ. Простой ключ от входной двери.
Аня смотрела на него, не веря своим глазам.
— Уходи, — сказал он, не глядя на нее. Его голос был пустым. — Я не могу... я не имею права тебя держать. Это твой шанс. Беги.
Она посмотрела на ключ, потом на него — сломленного, униженного собственной слабостью. И в этот момент она поняла, что ее страх смешался с чем-то другим. С жалостью? С пониманием? Со странным чувством ответственности за этого сломленного человека, который в самый страшный момент все же нашел в себе силы остановиться.
Она не потянулась за ключом.
— Кофе остынет, — тихо сказала она.
Он поднял на нее взгляд, и в его зеленых глазах она увидела не Фараона, не монстра, а потерянного, измученного человека, который впервые в жизни просил прощения не словами, а поступком. И в этой немой мольбе было что-то, что приковало ее к нему сильнее любого замка.
привет читатель!
в этой главе у Глеба и Ани могло получиться кое что,но почему же я это не описала?
потому что мне очень неприятна эта тема поэтому сорри,если хотите чтобы я это описала то это не ко мне я уже объяснила почему так,ну что всем пока!