Полнолуние +18

- Почему здесь воняет моим братом? – Юна слышит леденящий душу тон, от которого по коже миллионы мурашек идут и дыхание перекрывает. Она боится сделать лишнее движения, буквально спиной чувствуя его черствый яростный взгляд на себе, которым он словно желает превратить её в ничтожную горсть пепла.

Юна до побеления пальцев сжимает в руках одеяло и желает всем телом срастись с кроватью, раствориться и остаться померкшей тенью, к которой Чонгук не сможет прикоснуться и сделать больно. В голове яркими вспышками мелькают картины прошлой ночи, и она багровые следы от чужих пальцев вспоминает на своих лодыжках, которые так и не сошли полностью – глаза наполняются соленой влагой. Каждый вдох отзывается режущей болью в районе груди, и легкие оттого будто плавятся и превращаются в бесформенную жижу, оставляя её на верную гибель.

- Встань, когда я говорю с тобой, - Чонгук говорит резко и твердо, каждым словом подводя её к краю бездонной пропасти отчаяния и страха, в которую, еще мгновение, упадёт . – Если ты сейчас же не послушаешься, я за себя не ручаюсь. Не надо выводить меня из себя и заставлять делать то, что пока не очень-то хочется.

Поджимает губы и до крови лопающуюся кожу на них кусает , понимая, что ослушаться его сейчас – самоубийство. Медленно стягивает с себя одеяло и осторожно встаёт с постели, стараясь только перед собой смотреть, но ни в коем случае не ему в глаза. Юна знает , что если хоть на миг взглянет , то потом не сможет отвечать за собственные слова и действия, потому что их кромешная тьма и пугающий блеск станут ее погибелью. На дне этой бездны она сама себя захоронить и забудет .

- Посмотри на меня, - гулко сглатывает и прикрывает дрожащие веки, не решаясь его приказ выполнять. – Мне в глаза, Юна.

Снова кусает нижнюю губу и на языке ощущает металлический привкус, от которого начинает мутить сильнее прежнего. Пока смотрит на собственные ноги, все в густую акварельную палитру перед глазами мешается и расплывается под мутной пеленой слез. Юна даже понять не может , отчего они снова застилают глаза, ведь Чонгук пока не сказал и слова, лишь в глаза просит посмотреть, желая в её верности и преданности убедиться всецело. Он зол, но ничуть не на Юну, а на брата, который осмелился нарушить порядок и к его суке полез. Ему даже знать не хочется, что он делал здесь, и судя по насыщенности запаха – долго и недавно. Юна поднимает блестящие от соленой влаги глаза и снова с чернотой встречается .

- А теперь отвечай на мой вопрос, - он подушечкой большого пальца касается нижней губы и облизывается, уверенным шагом направляясь к Юне. – Что здесь забыл мой брат?

- Он просто... он познакомился со мной, ничего такого... - она от неуверенности и страха часто перебирает собственные пальцы и край майки теребит, но глаз от его не отводит . Не может .

- Юна, - Чонгук почти вплотную к ней становится и лицо поднимает за подбородок, - я никому не позволю довольствоваться твоим вниманием, - он кончиками пальцев касается бархатной щеки и заправляет локон за ухо, склоняясь к нему тут же. – Я ненавижу делиться.

От его интонации теряется и все, что в разуме когда-либо держалось – забывает . Юна обрекает себя на мучения, и собственную гибель видит на дне черноты глаз, и кроме нее и его личных бесов там нет ничего. Все живое и светлое погибло и тленным мраком покрылось, навсегда оставаясь в небытие. И то же происходит с ней.

Чонгук наблюдает за тем, как по её щеками стекают мелкие соленые капли, что на его ладони опадают и растворяются. Он чувствует, как её страх и тревога пускаются у него вместе с кислородом течь по сосудам и доходить да сердца, свинцовой тяжестью там оседая и заставляя его собственные терзания терпеть. Как только почуял запах брата, что витает вокруг неё и вместо его бергамота путается в смоляных локонах – он готов был уничтожить и на атомы разложить все, что попадается на глаза. Волк внутри рвет и мечет, заставляет вместо боли и ужаса вселять в трепещущую девичью душу покой и свет, которые вместе с осторожными касаниями передаются ей на ментальном уровне.

Юна чувствует , как сердце колотится с бешеной скоростью и с силой бьет по ребрам, кости почти проламывая и падая Чонгуку в ладони. Незнакомое тепло разливается в груди и роскошными бутонами расцветает, отчего она продолжат воздух хватать сдавленно.

- Вчера ты чуть не убил меня, - витающая в голове фраза в один миг вырывает распустившиеся цветы с корнем и к чонгуковым ногам кидает, ожидая, что он с силой все растопчет и забудет этот мимолетный чувственный порыв. – Мне даже говорить с тобой страшно, - на собственный риск отводит глаза в сторону и резко ощущает порыв холодного воздуха, когда понимает , что Чонгук отстранился сразу же.

- Вчера ты говорила со мной так, что я вправе тебя убить, - он смотрит совершенно спокойно, и она на его лице даже тень ухмылки замечает , вновь вздрагивает . – Ты должна запомнить, что я вправе делать все, что мне вздумается, и ты не смеешь мне сказать даже слова против.

- Потому что сука?

- Да, - он отрезает холодно и пару шагов назад делает, отходя к окну. Чонгук в сумеречную даль всматривается и снова обдумывает случившееся вчерашней ночью, понимая, что буквально немного – она бы умерла прямо у него на глазах, задохнувшись ядовитой кислотой.

- Если в следующий раз ты снова решишь кого-нибудь трахнуть, - Юна твердый болезненный ком с трудом пытается проглотить и сверлит взглядом мужскую спину. – То хотя бы не приходи ко мне. Я стерпела уже достаточно боли благодаря тебе, и больше уже не выдержу.

- Ты стерпишь столько, - он разворачивается и снова подходит непозволительно близко, отчего она вновь теряется и кусает губы. – Сколько я посчитаю нужным.

Юна рвано выдыхает и изо всех сил подступающие слезы сдерживает , хотя бы один раз стараясь не рассыпаться перед Чонгуком на части, позволяя ему твою боль наблюдать и довольствоваться. Он больше ничего не говорит, молча уходит за пределы комнаты, и как только дверь за ним закрывается – падает . Юна садится прямо на пол и заходиться истошными рыданиями, которые наружу с болезненными стонами рвутся прямо из глубин души. По раскрасневшемуся лицу нескончаемым потоком стекают слезы, и она не сдерживает себя ничем отныне, откидывая все табу прочь и наружу выпуская все, что накопилось. Юну по ламинату словно размазывают бесформенной лужей, полностью состоящей из соленых слез и ничем не скрываемых мук, которые с каждым вдохом, с каждым всхлипом становятся все сильнее и острыми лезвиями полосуют изнывающую от страданий несчастную душу. От собственной ничтожности и беспомощности она готова прямо сейчас раскрыть окно и упасть на сырую землю, перед смертью услышав лишь дикий хруст костей и почувствовать тупую боль.

Мешает это сделать её слабость и отсутствие смелости, которые сейчас голову в плотные тиски сдавливают и заставляют снова и снова задыхаться, внутренне погибать и с полным нежеланием возрождаться из горсти тлеющего пепла. Юна из-за слез и выворачивающих все нутро наизнанку ощущений даже не замечает , сколько времени проводит в состоянии истерики, которая медленно угасает и возвращает её в прежнее русло, оставляя после себя только жгучую боль в горле и полную пустоту внутри. Все волнующее и пытающее когда-либо – убежало вместе с ручьями соленой влаги. Юна не чувствует ничего вовсе, пока доползает до кровати на обессиливших слабых конечностях, и снова накидывает на тело одеяло. Засыпает с терзающими сомнениями и странными ощущениями где-то в глубине, которые тугим узлом стягивают живот и тянут вниз.

***

Чонгук в комнату брата заходит без какого-либо предупреждения, потому что пылающий внутри него огонь ярости и злости откидывает все нормы и устои подальше на задворки сознания, позволяя эмоциям брать верх. Чон внешне своего негодования не показывает, держит на лице безразличие, и истинное состояние раскрывает его тяжелое сбитое дыхание. Огромное зеркало на стене за ним словно треснет и рассыплется вот-вот от этой холодности, которую Чонгук источает своим видом и ледяным тоном, когда решается обратиться к недоумевающему Квану, что сразу хмурит брови, вставая с постели.

- Почему ты врываешься в мою комнату? – старший на несколько шагов ближе подходит и старается в серьезности Чонгуку не уступать, вот только одной его ауры хватает в том, чтобы в собственных силах и авторитете засомневаться.

- Почему ты без моего согласия пошел к моей суке? – Чонгук отвечает вопросом и последнее слово нарочно выделяет интонацией. Он готов в брата сотни молний метать, и пока одним только взглядом это осуществляет, сдерживаясь и не сжимая пальцы в кулак.

- Мне не нужно твое согласие, чтобы общаться с Юной, - Кван ухмыляется и уверенным шагом подходит к креслу в белой меховой обивке. – Потому что она даже не твоя сука.

- Моя, - он с усилием подавляет рвущийся утробный рык и продолжает сверлить лицо брата глазами. – Нас сводит истинная связь, и потому я вправе назвать ее своей.

- Фактически, пока на ней нет твоей метки, она вправе общаться с тем, с кем ей угодно. И мне ты не посмеешь запрещать мне что-либо.

- Если потребуется, - Чонгук облизывает губы и скалится, на несколько шагов ближе подходя к старшему. - Я пресеку это общение насильно, - он в собственных словах ничуть не сомневается и растянувшиеся губы в ухмылке доказывают это.

Кван на дне черных глаз видит сгущающуюся тьму и мрак, в которых отблески гнева и собственнического инстинкта видны отчетливо. Он в своих намерениях абсолютно серьезен и, исходя из его безрассудного порой состояния, он запросто от не желаемого избавится, даже глазом не моргнув – старший уверен. Чонгук возвышается над Кваном и смотрит надменно, донельзя самоуверенно и устрашающе, что дополняется хищным оскалом и обнажившимися клыками.

- Ты явно не в себе, - старший одним взглядом приказывает ему отойти, потому что звереющий Чон начинает поистине устрашать даже его. Ему никогда не приходилось видеть Чонгука, перевоплощенного в волка, и он лишь по рассказам слышал об этом монстре. Убеждаться в правдивости этих слов он не хочет определенно.

- Я буду не в себе, если ты не прекратишь захаживать к ней, - Чонгук хмыкает и негативные эмоции по отношению к брату старается подавить – лишний раздор больному отцу в семье не нужен вовсе. Он разворачивается и уже пару шагов к двери делает, желая скорее покинуть нежелаемое общество.

- Ты даже пальцем не пошевелил, чтобы сблизиться с ней и тешишься одной только истинной связью, которую, к ее крайнему сожалению, не разрушить, - Кван усаживается удобнее на кресле и сверлит спину застывшего на месте брата. – Она случайно проговорилась о том, что со времени вашего знакомства только и делает, что плачет и страдает. Ты думаешь, это проблемы в ее голове? Отнюдь не так. Волк о своей истинной должен заботиться и беречь, потому что если Юны не станет – ты погибнешь сам.

- Я тебя предупредил, - кидает напоследок через плечо после недолгой паузы, и спешит выйти из комнаты.

Чонгук, оказавшись в коридоре, раздумывает над словами брата и о том, что действительно слишком увлекся её воспитанием вместо того, чтобы помочь и объяснить. Он видит в ней все те качества, которые нравятся, но им же не место в жизни суки, которая должна быть смирной и покорной. В Чонгуке две личности сражаются насмерть, одна из которых желает её сломать и покорить, несмотря на причиненные муки и боль, твои слезы и крики, но вторая все хищническое в нем хочет задавить хотя бы по отношению к ней, и позволить ей наслаждаться моментами рядом с ним. Второе в нем теплится и приятным сиропом растекается в груди, когда он видит твое уставшее или испуганное личико.

- Бред, - он собственным мыслям усмехается и с корнем их пытается из головы вырвать, пока идет по направлению к своей комнате.

В нос внезапно бьет знакомый до одури приторный запах ванили, который вновь впитывается в каждую клеточку тела, срастается с ним воедино и манит. У него от этого дыхание перекрывает, а в горле образуется твердый ком, который Чонгук старательно пытается проглотить вместе с вязкой слюной, вот только не выходит – совсем. С каждым шагом он чувствует насыщение и запаха и собственный голод, который ничем не утолим кроме одного. Одной.

Чонгук срывается к её комнате, понимая, что происходит сейчас, и не может отныне контролировать собственное тело, сознание из которого теряется где-то по пути. Он хочет бесконечно долго смаковать эту сладость на языке, упиваться ею из своего личного живительного источника и не находит услады ни в чем другом. Чонгук точно знает, что волка внутри него тянет именно к её комнате, тянет к ней и на её запах, который он не спутает даже в предсмертной агонии ни с чем. У него кости плавятся и рассыпаются с каждым новым вдохом, и он кислорода не чувствует вовсе. Чонгук дышит пряной, сладкой и любой волком ванилью, которая тягучей патокой по венам растекается и заставляет кровь на высших температурах закипать. Он не хочет прекращать сладостной пытки, не хочет останавливаться и только дышать.

Чонгук хочет вкусить.