Глава 24
Вихрь цвета и звонкий, несмолкающий смех: Амина кружилась на карусели, и я, словно зачарованная, не могла оторвать от нее взгляда. Ее хрустальный, беззаботный смех, ее искрящееся озорство — каждое движение, каждая нотка ее веселья, словно эхо, отозвались в самой моей душе. Не просто напомнили — они ударили меня с силой откровения. Да, именно о себе. Я увидела в ней собственное отражение, давно забытое, запертое где-то глубоко, под толщей лет и переживаний.
И в этот самый миг мир вокруг меня словно рассыпался на атомы. Пронизывающий, металлический звон, острый, как лезвие, ворвался в уши, заглушая все прочие звуки. Он не просто звенел — он сверлил, буравил, заполнял каждую клеточку моего сознания, вытесняя реальность. Голова закружилась в ослепительном вихре, и колени подогнулись, словно им отказали. Я рухнула на корточки, отчаянно прижимая ладони к вискам, пытаясь удержать ускользающий мир, но бесполезно. Мир покачнулся, грозя провалиться в бездну. Я не могла прийти в себя, теряясь в этом оглушительном хаосе.
Сквозь этот звон, сквозь собственную дезориентацию, из самой глубины моего существа пробился едва слышный голос. Детский, чистый, забытый смех, словно призрак из прошлого, шептал... А затем, словно разбитое зеркало, в сознании вспыхнули обрывки образов, яркие, но ускользающие, как осколки сновидений. Я, заливисто смеющаяся, которая катается на карусели. И рядом... Его широкая, теплая ладонь, его взгляд, полный безграничной любви. Отец. Образ возник и исчез, оставив после себя лишь горькое эхо потерянного счастья и щемящую пустоту.
Имя отца, словно выстрел, оборвало поток образов. Мгновенно все исчезло – и смех, и единорог, и сам звук. Осталась лишь оглушительная тишина, тяжелее любого звона, и это имя, зависшее в воздухе, словно невысказанный приговор. Холод земли пронзил сквозь одежду, остужая колени. Голова раскалывалась, сердце бешено стучало в груди, отдаваясь в висках. Я попыталась сглотнуть, но горло было сухим, а дыхание сбилось.
Постепенно звон стихал, сменяясь глухим шумом крови в венах. Затем, медленно, вернулись звуки карусели – скрип механизмов, далекий детский гомон, наигрыш веселой мелодии. Медленно подняла голову, веки казались свинцовыми. Мир расплывался перед глазами, искаженный слезами, о которых я даже не подозревала.
Прямо передо мной, маленькая и обеспокоенная, стояла Амина. Ее синие глаза, обычно полные озорства, были расширены от непонимания.
— Айсима, тебе плохо? — Ее тоненький голосок прозвучал, как тонкая игла, пронзившая пелену забытья.
Поспешно смахнув влагу с щек, я попыталась выдавить улыбку, но губы дрожали.
— Все хорошо, милая. Просто... голова закружилась, — соврала я, ощущая горький привкус обмана. Я знала, что она видит сквозь мою фальшь, но что я могла сказать? Не ей, не сейчас.
С трудом поднялась на ноги, ощущая слабость в конечностях. Мир покачивался, но уже не грозил провалиться в бездну. Детский смех Амины, который мгновение назад был катализатором, теперь казался почти чужим, обманчивым. В голове висели неясные обрывки, но одно было ясно: имя «Отец» принесло не просто воспоминание, а отголосок давней, глубокой раны, которую я, как оказалось, никогда по-настоящему не залечила. И теперь она, словно старая травма, проснулась с новой силой, заставляя меня иначе взглянуть на свою собственную историю. Конечно, рассказывать брату я не собиралась – это было слишком личным, слишком болезненным. Мы с Аминой медленно пошли к мальчикам, каждый шаг был тяжелым, как будто я волокла за собой невидимый груз.
— Э-эй, мальчики! Я очень сильно хочу покататься на колесе обозрения, а то вы тут оставили нас совсем одних! — беззаботно прощебетала Амина, ее звонкий смех вновь пронесся по воздуху. Мы, стараясь поддержать легкое настроение, улыбнулись, и я даже смогла тихонько рассмеяться, хотя смех этот был немного натянутым. Ноа, который до этого момента был почему-то необычно молчалив и выглядел хмурым, вдруг преобразился, на его лице расцвела широкая улыбка. Иногда я совсем его не понимаю.
— Принцесса, если ты желаешь, твой верный рыцарь с радостью исполнит любое твое пожелание! — сказал Ноа, картинно наклонившись и протягивая Амине руку. Камиль посмотрел на него в полном изумлении.
— Эй-эй, чувак! — возмущенно воскликнул Камиль, и мы все снова рассмеялись, на этот раз смех был чуть более искренним, смывая на время тень недавних переживаний. Да, мне было действительно очень смешно, несмотря ни на что.
— Ну что ж, если ты готов, тогда пойдёмте! — сказала Амина, хихикая и дергая его за руку. И вот мы все, уже чуть более весело, дружно направились к огромному, медленно вращающемуся колесу обозрения, чьи кабинки, словно яркие бусины, поднимались в синее небо.
Мы медленно побрели, каждый шаг отдавался глухой тяжестью, но постепенно легкое возбуждение Амины, ее предвкушение нового приключения, словно тонкая ниточка, вытягивало меня из вязкого болота воспоминаний. Ноги все еще были ватными, а в голове пульсировал тупой отголосок боли, но смех детей, их неподдельная радость, постепенно растворяли давящую тишину, которую оставил после себя обвал моего прошлого.
Огромное, величественное колесо обозрения возвышалось над всем парком, словно безмолвный исполин, его яркие, разноцветные кабинки медленно поднимались и опускались, чертя плавные дуги на фоне уже темнеющего неба. Мы подошли ближе, и я ощутила легкое головокружение, глядя на его гигантский масштаб. От колеса исходил слабый, почти неразличимый скрип, смешивающийся с гулом людских голосов и отдаленным боем аттракционов.
Очередь двигалась неспешно, давая мне возможность собраться с мыслями. Внутри все еще была смутная тревога, но внешне я старалась выглядеть спокойной. Амина, словно непоседа-воробей, прыгала вокруг, то и дело дергая за руки то Ноа, то Камиля, то меня.
— Ну когда же, когда?! — пищала Амина, нетерпеливо притоптывая ножкой и дергая меня за руку.
Наконец подошла наша очередь. В этот момент сзади напирала огромная толпа туристов, и на платформе возникла настоящая суматоха. Все произошло слишком быстро: поток людей качнулся вперед, и нас буквально вытолкнуло к открывшейся дверце. Я почувствовала сильный толчок в спину и едва не споткнулась, но чья-то крепкая рука мгновенно подхватила меня под локоть, не давая упасть. Это был Ноа.
Он, придерживая за плечо возбужденную Амину, инстинктивно шагнул вслед за мной в кабинку, чтобы нас не разделила толчея. Прежде чем я успела обернуться, служитель аттракциона, привыкший действовать механически, с резким скрежетом захлопнул дверцу, отрезая нас от шума платформы.
— Эй, стойте! — донесся снаружи приглушенный голос Умута.
Я прильнула к стеклу и увидела, как мой брат и Камиль остались стоять снаружи, отрезанные плотной стеной людей. Умут явно нахмурился, его взгляд выражал смесь беспокойства и недовольства — он явно не планировал, что я окажусь в тесном пространстве наедине с Ноа, пусть даже с нами была маленькая девочка. Камиль тоже бросил на нас неодобрительный взгляд. Мы все были из одной семьи, одной веры, и такие случайные двусмысленные ситуации не приветствовались. Ноа был для нас чужим, и его интерес ко мне был слишком очевиден, чтобы его не замечать.
Мне не хотелось сидеть с ним в такой близости, но в этой суматохе выбора просто не осталось.
— Похоже, у нас не было шанса отказаться, — негромко произнес Ноа. Я почувствовала, как он напрягся рядом, хотя его голос звучал спокойно.
Амина, совершенно не замечая напряжения, сияла от восторга. Она важно уселась на сиденье и с гордостью посмотрела на нас.
— Умут кричал, чтобы я за тобой присматривала, Айсима! — заявила она, мгновенно входя в роль «взрослой».
Умут что-то еще крикнул нам вслед, махая рукой, призывая не отходить друг от друга, но кабинка уже плавно поползла вверх, оставляя их недовольные лица далеко внизу.
Мы трое оказались в одной кабинке, а Умут и Камиль, с их обычным невозмутимым видом, но с легкой тенью беспокойства на лицах, заняли соседнюю, медленно продвигающуюся следом за нами.
Почувствовался легкий толчок, и наша кабинка медленно, почти бесшумно, начала подниматься вверх, унося нас все выше и выше над землей.
Сначала под нами проплывали верхушки палаток, головы людей, превращающиеся в мельтешащие точки. Затем парк развлечений начал уменьшаться, становясь похожим на детали игрушечного городка. С каждым метром, с каждым скрипом и поскрипыванием механизма, я ощущала, как что-то внутри меня отпускает. Воздух становился прохладнее, свежее, обволакивая лицо легким бризом, и будто смывая остатки липкой тревоги.
Амина прижалась к прозрачной стене, за которой раскинулся головокружительный вид на город. Ее глаза горели неподдельным восторгом.
— Ого! Смотрите! Мы так высоко! — ее голос звенел от чистого, незамутненного счастья, а синие глаза пылали, отражая огни мегаполиса.
Ноа, крепко держа ее за руку, гордо кивнул.
— Видишь, принцесса? Твой рыцарь всегда доставит тебя на самую вершину мира! — произнес он. Сказав это, Ноа, как обычно, взглянул на меня и спросил:
— Луноликая, с тобой все в порядке?
Амина резко обернулась и, задержав на мне взгляд.
— Нет, все окей! — сказала я. Затем Амина быстро повернулась обратно к нам, ее глаза были полны любопытства.
— Тебя что, Луноликая, зовут? Разве не Айсима? — спросила Амина, от чего мне стало невольно смешно. Ноа поспешил объяснить, прежде чем я успела что-либо сказать.
— Нет, принцесса, я называю ее так потому, что она — моя собственная луна, которая рассеивает глубины моей тьмы. Она подобна ночной луне, что не просто освещает бескрайнюю ночь, а преображает ее своей красотой, делая мир вокруг меня ярче и осмысленнее.
В этот момент я почувствовала, как краска приливает к моим щекам, и недоуменно ощутила это тепло, не понимая, почему так сильно смутилась. Амина заливисто рассмеялась и, с озорством, присущим подросткам, выпалила:
— Ну тогда, мой рыцарь, смотри не потеряй свою Луну! — от чего я и вправду вспыхнула еще сильнее.
Попытавшись собраться, я пробормотала:
— Не неси чушь при ребенке, назойливый нарцисс!
Ноа лишь молча пожал плечами и перевел взгляд на окно кабинки. Мда уж, этот день мне запомнится очень надолго.