Глава шестая
Если тебе вдруг наскучит
Твой ласковый свет
Тебе найдётся место у нас
Дождя хватит на всех
Посмотри на часы
Посмотри на портрет на стене
Прислушайся, там за окном
Ты услышишь наш смех
Закрой за мной дверь, я ухожу
«Закрой за мной дверь, я ухожу» Кино
Подготовка к празднику была в самом разгаре. Алена только что положила трубку после разговора с цветочницей, согласовывая последние детали по ирисам для центральных столиков, когда зазвонил ее домашний телефон. На часах было уже за девять вечера.
— Алён, — голос Космоса в трубке был ровным, но в нём чувствовалось скрытое напряжение, не похожее на обычную его мрачную подавленность. — Отложи все свои списки. Будь готова через час. Я за тобой заеду.
Она замерла, не понимая.
— Готова к чему? Что случилось?
— Ничего не случилось. Свидание. В ресторане.
И он положил трубку, не дав ей возразить.
Алена стояла посреди комнаты с беззвучным аппаратом в руке. Свидание. Слово звучало абсурдно, чуждо в ее реальности, забитой делами о вымогательстве, бюрократическими отчетами и хлопотами о канапе. Но в голосе Космоса не было ни пьяной наглости, ни привычной бравады. Была решимость. Та самая, с которой он когда-то, ещё мальчишкой, лез в драку, чтобы доказать что-то себе и всем.
И странное дело, она не стала ему перезванивать, не стала отказываться. Вместо этого, медленно, почти на автомате, она пошла в ванную. Душ.
Шум падающей воды, сначала ледяной, а затем обжигающе горячей, стал ее облегчением. Она стояла под сильными струями, закрыв глаза, позволяя им с кожи сбить внутреннюю дрожь. Вода стекала по лицу.
Потом был крем с запахом миндаля и грейпфрута, резкий и бодрящий, возвращающий к реальности текстур и запахов.
Войдя в свою комнату перед ней на кровати лежало черное платье. Простое, без лишних деталей, но из тяжелого, струящегося шелка, которое падало идеальными, мягкими складками. Она надела его, и прохладная ткань, скользнув по коже, словно застегнула ее в другую оболочку, более собранную, элегантную и защищенную.
Затем сапоги. Не уютные угги, а высокие, узкие сапоги из мягчайшей черной кожи, на каблуке, который давал ей недостающие сантиметры и чувство уверенной, почти военной выправки. Каждый шаг в них отдавался в полу глухим, решительным стуком. Она застегнула молнию, подтягивая кожу по ноге, ритуал, превращавший ее из домашней Аленки в ту самую Васнецову.
И наконец, пальто. Она накинула его. Пальто словно обволакивало ее легкой, но плотной тканью. Просто, без лишних деталей, с поясом, подчеркивающим талию, эта вещь придавала ее образу строгую элегантность и уверенность. В кармане, куда она неряшливо засунула одну руку лежали ключи, телефон, маленький флакон духов, сухой, холодный аромат ириса. А глубокий черный цвет словно поглощал суету вокруг, создавая вокруг нее атмосферу спокойствия и силы.
Она подошла к зеркалу. Отражение смотрело на нее чужими, чуть блестящими глазами. Все было идеально, безупречный силуэт, ни одной выбившейся пряди после сушки феном, сдержанный макияж, лишь подчеркивающий губы и скулы.
Ровно через час под окнами притормозил потрепанный линкольн, чистый и ухоженный, она помнила как в далеком 89 Космос приехал на нем к их беседке, «Такой только у меня и у Майкла Джексона», она улыбнулась этим теплым воспоминаниям.
Космос вышел из-за руля. Он был в костюме. Не в пиджаке, наброшенном на футболку, а в полноценном, хорошо сидящем темно-сером костюме с галстуком. Он был выбрит, волосы убраны. Он выглядел другим. Не бандитом, не потерянным парнем, а взрослым, собранным мужчиной. Это поразило ее сильнее любых слов.
Он открыл перед ней дверь, не говоря ничего. В машине пахло свежей полиролью и его одеколоном, легким и древесным, не тем дешевым, что он обычно лил на себя литрами.
— Снова на нем ездишь? — не удержалась она, когда они тронулись.
— Нет,— коротко ответил он, глядя на дорогу. — Беру для важных встреч. Твоя очередь догадаться, какая встреча сегодня самая важная.
Он привез ее не в пафосный ресторан для новых русских, а в небольшой, камерный чешский ресторанчик в одном из арбатских переулков, про который знали немногие. Интерьер был из темного дерева, приглушенный свет, тихая музыка. Столик он заказал, видимо заранее в уютной нише у стены.
Первые минуты были неловкими. Они слишком привыкли к ролям, он проблемный друг, она отстраненный законник. Сидеть здесь, при свечах, с меню в руках, было сюрреалистично. Но Космос взял инициативу на себя. Он не стал строить из себя галантного кавалера, но был внимательным. Посоветовал блюдо, которое здесь готовят хорошо. Заказал хорошее, но не вычурное вино. Его движения были немного скованными, но в них читалось желание сделать всё правильно. Для нее.
И постепенно, под тихую музыку, под мягкий свет, лёд начал таять по-настоящему. Они не говорили о делах. Не говорили о Введенском, о «бригаде», о его отце. Он рассказал ей историю про этот ресторан. Оказывается, его сюда когда-то, давным-давно, привёл его отец, дядя Юра, после какой-то своей научной победы. «Он говорил, что здесь думается лучше. И споры не такие жаркие.» Она, в свою очередь, рассказала смешной случай из академии, как они с девчонками пытались организовать концерт самодеятельности и всё пошло наперекосяк.
Они смеялись. Тихим, непривычным для них обоих смехом. Она видела, как его лицо преображается, как исчезает привычная напряжённость с его лба, как в глазах зажигаются не искры гнева или боли, а просто тепло. И в этот момент она позволила себе увидеть не криминального авторитета, а Космоса Холмогорова. Того самого умного, ранимого, упрямого мальчишку, который смешил ее когда-то во дворе. Только теперь он был взрослым. И смотрел на неё так, как не смотрел ни на кого другого, с обожанием и уважением, смешанными воедино.
Когда он протянул руку через стол и накрыл ее ладонью свою руку, она не отдернула свою. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, но прикосновение нежным, почти робким.
— Знаешь, зачем я всё это затеял? — спросил он тихо.
Она покачала головой.
— Чтобы ты один вечер была не Васнецовой.Не старшим лейтенантом. Не сестрой, не дочерью, не организатором. Чтобы ты была просто Алёной. А я просто Космосом. Хотя бы до конца ужина.
В ее горле встал ком. Она молча кивнула, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слёзы. Не от горя, от облегчения. От того, что кто-то увидел эту ее главную, невысказанную боль, боль от вечной игры ролей и дал ей передышку.
Они просидели там больше двух часов. Говорили о книгах, оказалось, он кое-что читает, не только детективы, о музыке, он ненавидел тот джаз, что она выбрала для Нади, но признался, что любит старый, советский рок. Они даже поспорили о космосе, настоящем, о звёздах, и он, к ее удивлению, помнил кое-что из рассказов отца.
Когда он отвозил ее домой, в машине царила тёплая, уставшая тишина. У ее подъезда он вышел, чтобы открыть ей дверь.
— Спасибо,Кос, — сказала она, глядя ему в глаза. Имя прозвучало странно и очень правильно. — Это был самый нормальный вечер за последние годы.
— Значит,повторим, — он улыбнулся, и это была не ехидная, а мягкая, открытая улыбка. — Когда всё это уляжется.
Он не попытался её поцеловать. Не стал лезть к ней в квартиру. Он просто стоял и смотрел, как она заходит в подъезд, и в его взгляде была обещание и та самая, взрослая нежность, что начала отогревать ее замерзшую душу.
Эта ночь не изменила всё. Но она переставила акценты. Угроза, исходящая от него в ее внутренней карте мира, сменилась на что-то другое, на возможность. Слабость? Да. Опасность? Ещё большая, чем прежде. Но теперь это была слабость и опасность, к которой ее так безумно тянуло. Лёд треснул, и сквозь трещину хлынул такой свет, что ослеплял и пугал одновременно. Она легла спать, всё ещё чувствуя на своей руке тепло его ладони и думая, что, возможно, мир не целиком состоит из войны. Что в нём есть место и для тихих ресторанчиков, и для честных взглядов, и для имени Космос, сказанного вслух. Это знание было одновременно прекрасным и ужасающим. Потому что всё, что становится по-настоящему дорогим, тут же превращается в самое уязвимое место. А в ее мире по уязвимым местам били первым делом.
Вечер 15 октября. «Вернисаж» был хрустальной сказкой, которую Алена выстроила по кирпичику. Последний луч заходящего солнца пойман в гранях бокалов, джаз лился томным мёдом, замораживая миг в янтаре прекрасного вечера. Она стояла, поправляя нож у тарелки, и в груди теплилась редкая, почти забытая радость. Скоро. Скоро все будут здесь. Сияющая Надя, Сергей Владимирович, с его скрытой улыбкой, восторженная Наташа. Их семья. Целая. В безопасности. Хотя бы на эти несколько часов.
И в этот миг, когда Алена уже почти поверила в чудо обычного человеческого счастья, у ее матери зазвонил телефон.
Светлана Алексеевна, с бокалом в руке, с той же лёгкой, предпраздничной тревогой в глазах, отошла в нишу у тяжелой портьеры. Алена видела, как она поднесла трубку к уху, как губы ее сложились для привычного, делового: — Да?
И потом Алена увидела конец света.
Она увидела, как мать исчезла. Не упала. Испарилась. Из живого, строгого, любимого лица ушла плоть, осталась одна гипсовая маска. Цвет, пепел, только что остывший. Рука с бокалом опустилась, и хрусталь, не встретив сопротивления, просто разнесся о каменный пол, но звука не было. Звук застрял где-то в другом измерении. Телефон повис на бессильных пальцах, болтаясь, как оторванная конечность.
В зале смеялись. Саксофон выводил томную мелодию. Алена стояла, и всё внутри у неё закричало ледяным, беззвучным визгом. Она сделала шаг, и пол под ногами поплыл, как палуба тонущего корабля.
— Мама? — её собственный голос долетел до неё из-под толщи воды.
Светлана Алексеевна повернула к ней эту пустую, страшную маску. Глаза. Боже, глаза. В них не было ничего. Ни боли, ни страха. Абсолютный ноль. Белый шум вселенной, где только что взорвалась звезда.
Губы шевельнулись, выдохнув не слово, а последний стон земли перед обвалом.
— Серёжа...Машина... Взорвалась. Его... нет. Нет.
Нет. Не «погиб». Нет. Как будто его стерли ластиком. Сергей Владимирович. Отчим. «Крёстный». Скала, о которую они все бились, и она стояла нерушимо. Раскрошенна в пыль. В клочья мяса и металла. Мысль ударила в висок отточенным ледорубам, и мир раскололся пополам. Было до, с надеждой и шампанским. Наступило после, чёрное, бездонное, пахнущее гарью и смертью.
— Надя... Наташка... — вырвалось у Алены хрипом, мольбой, проклятием, всем сразу.
Мать качнула головой,и в этом движении был такой бездонный ужас неизвестности, что Алену стошнило бы, если бы тело слушалось.
— Они...сзади ехали... В другой... Всё горит... Не знаю... Шестая больница... Везут...
«Не знаю».
Эти два слова врезались в мозг раскаленными гвоздями. Не знаю, живы ли твои сёстры. Не знаю, целы ли они. Не знаю, не горят ли они заживо в какой-то карете скорой помощи.
И тогда в Алене всё рухнуло и в ту же секунду переплавилось в новое вещество. Личное горе, страх, паника, любовь, нежность, всё это сгорело в адском пламени одного единственного чувства, ярость. Слепая, всепоглощающая, белая от накала ярость. Не на судьбу. На них. На тех, кто посмел. Это чувство было таким физическим, что ее пальцы свело судорогой, а в висках застучал молот.
Она рванулась, обернулась к залу, к этому дурацкому, игрушечному миру шампанского и улыбок. Ее взгляд, дикий, нечеловеческий, полный обещания крови, прорезал толпу и вонзился в своих.
Саша уже был на ногах. Он не слышал слов, но увидел эту ярость на ее лице. И его собственное лицо превратилось в лезвие. Всё человеческое стёрлось, осталась только голая функция уничтожить врага.
С лица Вити слетела маска шута. Остался голый оскал. Он посмотрел на Алену, и в его глазах вспыхнуло не сочувствие, а братский, звериный гнев. Серёга. Их Серёга. Кровь за кровь. Его ум уже не шутил, а вычислял кто, когда, как отомстить.
Фил был уже рядом, его тело, всегда собранное, стало похоже на сжатую до предела стальную пружину. Никаких вопросов. Только действие.
Космос не смотрел на нее. Он сканировал пространство, окна, двери, лица гостей. Его собственная боль, его собственная потеря ушли куда-то глубоко, уступив место одной задаче, охранять ее, любой ценой.
Алена не сказала ни слова. Она взревела. Нет, не голосом. Всей своей искаженной болью позой, взмахом руки, которая рубила воздух, как топор. Жест «За мной». Война началась.
И они двинулись. Не как люди, как единый смертоносный механизм. Саша был уже у Светланы Алексеевны, обхватывая ее осторожно, но неумолимо, уводя от этой пустоты, в которую она провалилась. Мать не сопротивлялась. Она была живым трупом, ее душа улетела вслед за мужем в клубы дыма на какой-то подмосковной трассе. Второй ее муж погиб, второй раз по чьей то вине.
Алена шла к выходу, и ее чёрное платье было уже не нарядом, а саваном, в котором хоронили ее прежнюю жизнь. Сзади, плечом к плечу, шагали ее солдаты. Ее братья по ярости.
В этот миг внутри каждого сияла злоба на тех, кто это сделал. Жажда мести перекрыла все возможные инстинкты и чувства.
У Алёны всё сгорело. Остался чистый, белый, кричащий гнев. И под ним ледяной, непробиваемый щит долга. Надя. Наташа. Их нужно найти. Защитить. Отомстить за отца. Она была уже не женщиной и не офицером. Она была орудием возмездия, и ее единственная мысль, звучавшая, как пулемётная очередь. Живы, должны быть живы. А если нет, то земля содрогнется от того, что мы с ними сделаем.
Светлана Алексеевна, в ней умерло всё. Не временно, навсегда. Тот мощный, несгибаемый стержень, что держал ее всю жизнь, распылился. Внутри чёрная дыра, засасывающая все чувства. Мыслей не было. Было ощущение физической потери части тела. Самой важной части. И глухой, животный ужас за дочерей, который даже не мог прорваться наружу, потому что душа была парализована. Она была пустой оболочкой, которую тащили, и в этой пустоте звенел только один звук: тишина после
В душе Вити бушевал ураган лютой, сладкой мести. Серёга был для него больше, чем босс. Он был символом. И над этим символом надругались. Уничтожили. Витя не плакал. Он предвкушал. Каждой клеткой своего существа он уже ловил, пытал, рвал на куски тех, кто это сделал. Его горе выражалось не в слезах, а в адреналине, заливающим всё тело, в зубах, стиснутых до хруста, в пальцах, которые уже сжимали воображаемую взрывчатку или горло врага. Он шёл за Аленой, потому что она вела их туда, где можно было начать эту охоту. И он благословлял эту ярость в ее глазах. Это была их ярость. Общая и священная.
Они вырвались из сладкого плена «Вернисажа» в холодную, равнодушную московскую ночь. Позади остался осколок разбитой сказки. Впереди ждал кошмар, синие мигалки скорых, вонь антисептика, шёпот врачей за дверью реанимации и долгая, тёмная дорога, уходящая в ад, из которой, они все это понимали, уже не вернётся никто, ни живым, ни мёртвым, ни прежним. Алена села в Витину машину, и в ее глазах, отражающих свет фонарей, горело только пламя того самого взрыва, который навсегда сжёг мост между «было» и «будет».
Шестая городская встретила их зловещим сиянием неоновых ламп, въевшимся в ноздри запахом хлорки, йода и страха. Машина Пчёлы, ворвавшаяся на территорию со скрежетом шин, резко остановилась у дверей приемного покоя. Алена выскочила первой, не замечая, как подол ее черного платья цепляется за дверцу.
Холл был переполнен. Шепот, стоны, плач детей. Она, не глядя по сторонам, пробилась к стойке регистрации. Дежурная медсестра, уставшая, с потухшим взглядом, подняла на неё глаза.
— Надежда и Наталья Орловы. Где они? — голос Алены звучал хрипло, но чётко, перекрывая гул вокруг.
Сестра лениво начала листать журнал.Каждая секунда была пыткой. Пчёла, вставший за её плечом, нетерпеливо постучал костяшками пальцев по стойке.
— Орловы…Да, поступили. Травматология, третий этаж. Палата 307 и 309. Сейчас нельзя…
Алена уже не слушала. Она рванула к лестнице, игнорируя лифт. Фил и Космос остались внизу координировать приезд остальных, контролировать обстановку. Пчёла следовал за ней вплотную, его дыхание было частым, злым.
Третий этаж. Длинный, бесконечный коридор, яркий, безжалостный свет. У двери палаты 307 стоял молодой врач в испачканном халате.
— Здесь Надежда Орлова? Я её сестра.
Врач осмотрел её с ног до головы,взгляд скользнул по угрюмому лицу Пчёлы позади.
— У нее сотрясение мозга.Ушиб грудной клетки. Множественные поверхностные ссадины. Шоковое состояние. Она в сознании, но не разговаривает. Реагирует слабо. Ей нужен покой.
— А Наталья? — перебила его Алена.
— В соседней палате. Ушибы, ссадины, испуг. Отделалась легче. Она более контактна.
Алена кивнула и, не спрашивая больше, отстранила врача и вошла в палату.
Надя лежала на высокой больничной койке, залитая мертвенным светом лампы. Глаза ее были открыты и прикованы к потолку. Неподвижные, стеклянные. Лицо бледное, с синяком на скуле и ссадиной на лбу. Руки лежали поверх одеяла, пальцы слегка подрагивали. На ней было стандартное больничное платье. Рядом висела капельница.
— Надь… сестрёнка… — Алена подошла к койке, осторожно коснулась её руки.
Надя медленно, с трудом, словно шестерёнки в ее голове заедали, перевела взгляд на сестру. Но не увидела ее. Взгляд был пустым, проходящим сквозь Алену, упираясь куда-то в стену за ее спиной. В глубине этих глаз бушевала буря, но наружу не прорывалось ничего. Только тихий, едва слышный прерывистый вздох.
— Надя, это я, Алёна. Ты слышишь меня? — голос Алены дрогнул, несмотря на все усилия.
Никакой реакции. Только веки медленно моргнули. Алена сжала её холодные пальцы.
— Всё будет хорошо. Ты в безопасности. Наташа цела, она рядом.
При имени младшей сестры в глазах Нади что-то мелькнуло острый, животный страх, который тут же снова утонул в пустоте. Она снова уставилась в стену.
Алена обернулась. Пчёла стоял в дверях, его лицо исказила гримаса боли и беспомощной ярости. Он не знал, что делать с этой тишиной. Со смертью он умел бороться. С этим молчаливым уходом в себя, нет.
— Посиди с ней,— тихо сказала Алена. — Говори что угодно. Просто будь рядом. Я к Наташе.
Она вышла в коридор, прислонилась к холодной стене на секунду, закрыла глаза. Внутри неё всё кричало. Кричало от ужаса, который она видела в глазах Нади. Кричало от жажды мести, которая грызла внутренности, как кислота. Кричало от леденящего страха за девочек. Но снаружи она была спокойна. Слишком спокойна. Как лёд над бурлящей бездной.
Она зашла в палату 309. Наташа сидела на кровати, закутанная в одеяло, хотя в палате было душно. Личико ее было бледным, в синяках и царапинах. Большие глаза, полные слёз и недетского ужаса, уставились на Алену.
— Алён… — она всхлипнула.
Алена подошла, села на край кровати и крепко, до боли, обняла её. Наташа разрыдалась, уткнувшись лицом в её плечо, её тело сотрясали рыдания.
— Папа…папа… Я видела… огонь… — она захлебывалась словами.
— Тсс, знаю, знаю, — Алена гладила ее по волосам, ее собственное сердце разрывалось на части. — Всё кончилось. Ты в безопасности. Ты молодец, ты жива. Надя жива. Дыши, родная.
Она держала ее, пока та рыдала, и в ее голове проносились обрывки. Она видела. Боже, она видела, как взрывается машина с отцом. Это навсегда останется в ней. Как шрам на душе. Как и в Наде. Как во мне. Как во всех нас.
Когда рыдания Наташи поутихли, перейдя в тихие всхлипы, Алена осторожно её уложила.
— Я сейчас вернусь.Ты отдыхай. Рядом наши, никто чужой не подойдёт.
Она вышла и снова подошла к врачу,который курил в служебной нише.
— Что дальше? Лечение, прогнозы?
— Старшей полный покой, наблюдение невролога, медикаментозная поддержка. Младшей обработать ссадины, отпустят через пару дней под наблюдение. Но психическое состояние… — он пожал плечами. — Им обеим нужен специалист. Шок, ПТСР. Это надолго.
— Спасибо,— механически сказала Алена. — Я позабочусь.
Она вернулась в палату к Наде. Пчёла сидел на табуретке, сгорбившись, тихо что-то бубнил, глядя в пол. Надя не изменила позы.
Алена села на другую сторону кровати,взяла её руку в обе свои. И начала говорить. Тихо, монотонно, как заклинание.
— Мы найдём их,Надь. Кто бы это ни был. Мы найдем и сделаем с ними так, что они будут молить о том, чтобы оказаться на месте папы. Они будут вспоминать этот взрыв как детскую шалость. Я обещаю тебе. Клянусь. Ты не одна. Я здесь. Мы все здесь. И мы не оставим это так. Никогда.
Она не знала, слышит ли ее сестра. Но она говорила. Говорила для нее, для себя, для того, чтобы этот обет, выжженный яростью в ее душе, обрел форму. В ее внутреннем мире уже не было места сомнениям и страху. Была только карта, на которую она наносила первые цели. Было решение, твердое, как алмаз. Она будет опорой теперь. Заменит собой ту скалу, что только что обратилась в пепел. Она будет матерью для Наташи, разумом для Нади, мечом для всех них. И первым делом на этом пути было выжить этой ночью. Пережить вид пустых глаз Нади и испуганных глаз Наташи. А завтра... Завтра начнется охота.
Следующие дни прошли как в густом, непроглядном тумане. Дни подготовки к похоронам проходили с особой болью. Выбор гроба, венков, чёрных одежд, переговоры с церковью и кладбищем, всё это Алена прожила на автопилоте. Ее сознание, обычно острое и аналитическое, было затянуто плотной ватной пеленой.
Она действовала, решала, отдавала распоряжения, но делала это отстраненно, будто наблюдая за собой со стороны. Реальность пробивалась лишь острыми осколками, приглушенный плач Наташи, каменное, непроницаемое молчание матери, Светлана Алексеевна не проронила ни слезинки, лишь стала ещё более жёсткой и недвижимой, как изваяние, и пустой, невидящий взгляд Нади, которая выписалась из больницы, но из неё словно вынули душу, оставив лишь красивую, послушную оболочку.
День похорон выдался серым и промозглым, будто сама природа скорбела. На Троекуровском кладбище собралась толпа. Вся братва, деловые партнёры, знакомые, просто люди, знавшие Сергея Орлова. Много людей в чёрном. Алена стояла рядом с матерью и сёстрами, чувствуя, как ее тело леденеет от сырости и от чего-то более страшного.
Когда гроб начали опускать в сырую, пахнущую глиной яму, пелена в голове Алены вдруг разорвалась. Не с криком, а с тихим, внутренним надломом. И хлынули слезы. Не истеричные рыдания, а молчаливые, горячие потоки, которые текли по ее щекам беззвучно, смывая грим бесчувственности.
Она плакала не только по Сергею Владимировичу. Она плакала по второму отцу, которого теряла.
Родной отец, Евгений Васнецов, всплыл в памяти ярким, отрывочным кадром. Высокий, улыбчивый, пахнущий табаком, кожей и бензином, запахом своей Волги. Он был бандитом, правой рукой молодого, тогда ещё только набиравшего силу Сергея Орлова. Водитель, телохранитель, доверенное лицо. Тот, с кем Сергей делил и хлеб, и риск. Евгений обладал редким сочетанием, железной хладнокровной выдержкой за рулём, в любой переделке и мягкой, открытой душой дома. Алена помнила, как он подбрасывал ее к потолку, заливался звонким смехом и ловил, называя «мой генерал». Помнила, как он учил ее резать картошку «солдатиком», строгая ровные брусочки, и говорил: «В любом деле порядок, Алёнка. И в кухне, и в жизни».
И помнила ледяную, оглушающую тишину, накрывшую их дом, когда ей было десять лет. Тишину, в которой даже часы на стене перестали тикать. Помнила приглушённые, оборванные фразы взрослых за закрытой дверью: «Женю… на том рэкете… убили… подставили падлюки… не отдал с общака… стоял насмерть…»
Помнила, как в ту ночь мать, Светлана, ещё не Алексеевна, а просто Света, красивая, смешливая, с пышными волосами, состарилась. Не за месяц, за одну ночь. Утром из спальни вышла другая женщина. Волосы у висков стали пепельными. Глаза, всегда такие живые, утонули в глубоких, темных впадинах и смотрели прямо, не мигая, будто выжженные паяльником. Вся ее мягкость, вся податливость испарились, оставив голый, несгибаемый стержень. Она не рыдала, организовала похороны с холодной, безупречной четкостью, будто составляла сложный бухгалтерский отчёт, точно так же как теперь Алёна организовывала похороны Орлова. Из Светы она превратилась в Светлану Алексеевну, в крепость. Единственной ее слабостью, которую та яростно охраняла, стала дочь, Алена.
А Сергей Орлов пришёл не с деньгами или пустыми соболезнованиями. Он пришёл с ответом, говорили, что тех, кто убил Евгения, нашли очень быстро и поговорили с ними на том единственном языке, который те могли понять, языке неумолимой, безжалостной силы. Сергей отплатил долг крови кровью и после этого стал приходить в дом чаще. Сначала по делу, помочь по-хозяйски, решить вопросы. Потом, просто так. Сидел на кухне, пил с Светланой Алексеевной чай, разговаривал тихо, глядя куда-то мимо. Он смотрел на детей, на свою Надю и на Алёну и в его глазах читалась не просто ответственность, а новая, суровая обязанность.
Он стал мужем матери. Без пышной свадьбы, без сантиментов. Это был союз не любви, а выживания и взаимного уважения. Двух сильных, сломленных потерей людей, которые решили вместе нести тяжесть мира, в который их забросила судьба.
И для маленькой, а потом и взрослеющей Алёны, Сергей Орлов стал заменой. Не такой ласковой, как родной отец. Он никогда не подбрасывал ее на руках и не называл «генералом». Вместо этого он сажал ее напротив себя и учил думать. Разбирал какую-нибудь житейскую ситуацию, как шахматную партию: «Смотри, вот ход. Какие будут последствия? А если пойти вот так? Кто выиграет? Кто проиграет?» Он не обещал, что всё будет хорошо. Он показывал, как выживать, как видеть слабость в сильном и силу в слабом, как рассчитывать риски и как никогда не блефовать, не будучи уверенным на все сто. Он стал ее стратегом, ее суровым, но справедливым наставником, ее вторым отцом. Горой, о которую можно было опереться, даже если ее гранитная поверхность сдирала кожу. И в этой жёсткости была своя, странная надежность, такая гора не рассыплется от ветра. Она казалась вечной.
Пока не взорвалась на московной трассе, доказав, что в их мире нет ничего вечного.
И вот теперь в сырую землю ложился и он. Ее последний оплот. Человек, чей авторитет был непоколебим, чья логика была ясна как день, чья сила казалась вечной. Его убили. Подло. Трусливо. Взрывом из-за угла. Забрали у нее отца, второй раз.
В этой мысли было столько несправедливой, детской ярости и боли, что слёзы текли ручьями. Она теряла не просто отчима, не просто «Крёстного». Она теряла ось, вокруг которой вращался ее сложный мир. Кому теперь задавать вопросы «а если?» Кто теперь скажет холодным, спокойным тоном:
— Алён, думай головой. Действуй на три шага вперёд.
Мать? Мать сама превратилась в монумент скорби. Надя? Надя ушла в себя. Она осталась одна. Старшая. Та, кто теперь должна быть этой осью для других. А внутри пустота и дикая, всесокрушающая боль.
Когда последние горсти земли со стуком упали на крышку гроба и толпа начала расходиться, Алена вытерла лицо, но взгляд ее стал не плачущим, а каменным. Ярость, выплаканная вместе со слезами, не ушла. Она кристаллизовалась, превратилась в холодный, твёрдый алмаз в груди.
Она подошла к своему кругу, к Саше, Пчеле, Филу, Космосу. Их лица были искажены немой злобой, глаза горели.
— Всё,— тихо, но чётко сказала она. — Теперь наше дело. Начинаем искать. У каждого свои каналы. Всё, что связано с машиной, с маршрутом, с теми, кто мог знать. Любая мелочь.
Саша кивнул,его челюсть напряглась. Пчёла лишь хрипло выдохнул:
– Уже в процессе.
И тут раздался тихий, хриплый голос, который заставил всех обернуться.
— Нет.
Надя стояла в двух шагах. Она была бледна как смерть, в чёрном, её глаза, казалось, ввалились внутрь. Но в них появился огонь. Не жизни, а холодного, адского пламени.
— Никто ничего не начинает,— сказала она, и ее голос, тихий и прерывистый, был полон такой железной воли, что даже Саша на мгновение отступил. — Это моя война. Мой отец. Мой вопрос. Я сама его решу.
Она обвела взглядом каждого из них,и её взгляд был подобен лезвию.
— Вы не лезете. Не мстите. Не устраивайте стрельбу на улицах. Вы своим шумом только всё испортите и всех погубите. Я знаю, что делать. У меня есть возможности. Те, о которых вы не знаете. И о которых папа… — голос её дрогнул, но она заставила себя продолжать, — папа не хотел, чтобы знали. Вы мне только мешаете будете.
Алена смотрела на сестру, и в её душе бушевал конфликт. С одной стороны жгучее желание самой возглавить эту охоту, самой найти и растерзать. С другой она видела в Наде не сломленную девчонку, а наследницу. Ту, что знала теневое дело отца изнутри, как никто другой. Кто обладала связями, о которых даже «бригада» могла не догадываться.
И в её глазах была не истерика, а расчёт. Страшный, беспощадный расчёт.
— Надь…— начала Алена.
— Я не прошу разрешения,— перебила её Надя. — Я информирую. Вы моя семья. Ваша задача держать фронт здесь. Чтобы у меня был тыл. Чтобы маму и Наташу никто не тронул. Чтобы у вас самих не было проблем с ментами, пока я буду работать. А я разберусь. По-своему, без шума и пыли. Или со всей пылью, но так, что потом сто лет отгребать будут.
Она посмотрела прямо на Алену, и в этом взгляде было что-то такое взрослое, такое смертельно опасное, что у Алены похолодела кровь. Это была не ее сестра. Это была Надежда Орлова, дочь Крестного, вступившая в свои права.
— Ты доверяешь мне? — спросила Надя, и это был уже не вопрос, а проверка.
Алена,глотая ком в горле, медленно кивнула. Да, она доверяла, но она боялась за нее до потери пульса, но доверяла. Потому что другой выбор означал бы сомнение в силе отца, который воспитал в Наде эту самую силу.
— Хорошо,— Надя беззвучно выдохнула. — Тогда всё. Идите. Мне нужно… мне нужно побыть одной.
Она отвернулась и пошла прочь от могилы, ее чёрная фигура растворилась в серой толпе. Алена смотрела ей вслед, и в груди у нее, рядом с алмазом ярости, поселился новый, леденящий камень, страх. Страх не за себя, а за сестру, которая уходила в ту тьму, из которой только что забрали их отца. И понимание, что теперь ее роль не мстить, а удерживать тыл. Быть той самой осью, которую она только что оплакала. Это было в тысячу раз тяжелее.