16. Несколько вопросов
Выходные пролетели быстро. Слишком быстро, чтобы успеть разобраться хоть в чём-то, но достаточно долго, чтобы устать от собственных мыслей.
Мы с родителями гуляли по городу, зашли в музей, потом — на спектакль по инициативе папы. Он, как всегда, с лёгкой настойчивостью напоминал, что «культурное развитие — это не опция, а необходимость», и спорить с ним было бесполезно. Да я и не пыталась.
В какой-то момент даже поймала себя на том, что действительно слушаю, смотрю, пытаюсь вникнуть — просто чтобы хоть ненадолго выключить голову.
Наконец-то нашли время сходить за буррито.
Я даже обрадовалась больше, чем стоило бы. Правда, в этот раз оно оказалось не таким вкусным, как в прошлый, зато тако — отменное! Хрустящее, тёплое, с нормальным соусом, а не этим странным кисловатым недоразумением.
Папа почти сразу заметил, что я какая-то не такая.
Он не давил — никогда не давил. Просто время от времени задавал вопросы, аккуратно, как будто проверяя почву: всё ли у меня нормально, не устала ли я, не заболела ли.
Я отвечала спокойно, даже слишком спокойно, уверяя, что всё в порядке и беспокоиться не о чем. И, между прочим, совсем необязательно пересказывать свои наблюдения маме с задержкой в десять минут.
Он только усмехнулся и, на удивление, действительно отступил.
В нашей семье всегда было легко говорить. Слишком легко, если честно.
Я знала, что они поймут, поддержат, не осудят — что бы ни произошло. Но именно поэтому сейчас я и не могла ничего сказать. Потому что пришлось бы объяснять, а у меня самой не было ни одного внятного объяснения.
И я продолжала чувствовать себя отвратительно. Это ощущение не проходило ни утром, ни днём, ни вечером. Оно просто стало фоном, как шум, к которому привыкаешь, но который никуда не исчезает.
С Ноа я всё-таки переписывалась.
Отвечала на его сообщения, иногда даже почти сразу — но никогда не писала первой. Как и раньше. Только теперь в этом «как и раньше» появилось что-то неприятное.
Я ловила себя на том, что отвечаю коротко. Сухо, почти без эмоций, хотя он, наоборот, старался вытянуть разговор, шутил, подкидывал темы, цеплялся за любые мелочи.
И от этого становилось только хуже, потому что я видела разницу и всё равно ничего не меняла.
Каждое отправленное сообщение оставляло после себя странный осадок, как будто я делаю что-то неправильно, но продолжаю, потому что не знаю, как остановиться.
В какой-то момент я просто отложила телефон в сторону и больше не брала его в руки до вечера. Не из принципа, а из-за банальной усталости от самой себя.
Наверное, именно тогда мне и пришла в голову мысль заняться своей комнатой.
Когда в голове бардак — начинаешь наводить порядок вокруг.
Я включила музыку погромче и взялась за дело. Сначала — плакаты. Старые я сняла почти без сожаления. Rammstein отправились в ящик стола, аккуратно свернутые, как будто я просто убрала их «на время».
На их место повесила Metallica — чёрно-белые, более строгие, с холодной эстетикой, которая сейчас почему-то казалась более подходящей.
Лана Дель Рей тоже исчезла со стены. Вместо неё — Арина Гранде, светлая, почти глянцевая, с этим её спокойным, уверенным взглядом.
И ещё один — The Neighbourhood. Немного мрачный, немного стильный — что-то между.
Потом я переставила мебель. Сдвинула кровать ближе к окну, поменяла местами стол и тумбу, разобрала шкаф — полностью, до последней полки. Вытащила вещи, которые не носила, сложила аккуратными стопками то, что оставалось, протёрла каждую поверхность полок до блеска.
Полы я вымыла трижды. Окна — до скрипа.
Даже те самые мелкие безделушки, которые обычно просто стоят «для вида», теперь были расставлены иначе: маленькие свечи в стеклянных баночках, пара минималистичных рамок с фотографиями, керамическая фигурка кошки, которую я когда-то купила просто потому, что она была «милой».
Я остановилась посреди комнаты и огляделась. Стало чище и свежее, но внутри так и остался бардак.
Я медленно опустилась на край кровати и провела рукой по покрывалу. К сожалению, порядок снаружи не означал порядок внутри..
Телефон снова завибрировал где-то на столе, но я даже не повернула голову. Просто закрыла глаза на пару секунд, потому что прекрасно знала, от кого это сообщение.
И что с этим делать — всё ещё не знала.
***
Я проснулась вовремя — без будильника, без резкого толчка из сна, без привычной утренней суеты.
Просто открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, будто пыталась понять, есть ли смысл вставать вообще.
Я встала и сразу же подошла к окну, отдёрнув шторы в стороны. Свет оказался слишком ярким, почти раздражающим. Пришлось на секунду зажмуриться.
Я провела пальцами под глазами, чувствуя лёгкую отёчность, и тихо выдохнула. С макияжем я решила не заморачиваться ещё вчера.
Наклеила накладные ресницы перед сном — впервые за всё время. Обычно в этом не было необходимости: свои и так были длинными и густыми. Достаточно было слегка подкрасить их тушью, чтобы они выглядели эффектно.
Но уже вчера я понимала, что наврятли с утра мне захочется приводить себя в порядок и тратить время на сборы. Камень на душе, который я тащила все это время, не позволял мне чувствовать себя самой собой.
И накладные ресницы казались мне единственным выходом.
Сейчас они выглядели почти идеально — не перегруженно, не вычурно, будто так и должно быть. Единственное, что выбивалось из этой «идеальности» — всё остальное.
Волосы, например.
Кудри окончательно потеряли форму: где-то смялись, где-то распались, где-то вообще перестали напоминать кудри. Мыть голову или пытаться сделать рефреш не было ни сил, ни желания, поэтому я просто собрала всё в высокий зализанный воском и лаком пучок, оставив пробор посередине.
Волосы закрепила не просто резинкой, а шпильками, чтобы это чудо, сдавливающее мой затылок, продержалась до конца дня.
Одежду я выбрала не глядя. Серые спортивки на низкой посадке, широкие, мягкие, и тёмно-синяя толстовка от Carhartt — плотная, удобная, в которой можно спрятаться от чужих взглядов.
Закинув рюкзак на одно плечо, я спустилась на первый этаж. Родители уже уехали на работу.
Мама оставила мне на столе овсяную кашу, прикрытую крышкой, с которой разогревают еду в микроволновой печи. Я не опаздывала — наоборот. У меня ещё было время на завтрак, и, на удивление, аппетит.
С овсянкой я справилась так же быстро, как и вышла из дома в школу.
***
В школе всё ощущалось иначе.
Снаружи, конечно, ничего не изменилось: те же коридоры, те же лица, тот же шум, но в этом шуме появилось что-то приглушённое.. Как будто люди говорили чуть тише обычного и чаще оглядывались.
Я шла по коридору, не поднимая глаз, и только когда подошла к лестнице, услышала обрывки разговора. Не рядом, а чуть дальше, у поворота к спортивному крылу, где обычно было меньше людей.
— ...уже начали вызывать, — сказал чей-то голос.
— Кого именно?
— Да разных. Спрашивают, кто что видел..
Я наклонилась, делав вид, что завязываю шнурки кроссовок.
— И что, кто-то признался?
— Конечно нет. Но фотки уже почти вся школа видела.
— Серьёзно?
— Да-а-а. Тебе че, не показывали?
— Тьфу, если они там не обжимаются, мне не на что смотреть..
Голоса начали отдаляться. Я выпрямилась и пошла дальше, стараясь не зацикливаться на услышанном и не начать тревожиться.
Мэдисон уверена, что эти снимки сделала я, поэтому так просто она не отступит. Если дойдет до школьных разборок, тогда, когда все уляжется, я точно стану козлом отпущения.
В коридоре мелькали лица, кто-то смеялся, кто-то шептался, кто-то просто смотрел слишком внимательно.
Дверь в кабинет администрации была приоткрыта. Внутри двигались силуэты, слышались приглушённые голоса, и время от времени туда по одному заходили ученики.
Я уже почти свернула к лестнице, чтобы поскорее скрыться за поворотом, когда за спиной вдруг раздался низкий женский голос:
— Кэролайн Хартман?
Я остановилась, медленно обернувшись. У стены стояла женщина из администрации. Высокая, стройная до резкости — без намёка на мягкость в фигуре.
На ней был идеально сидящий тёмно-синий костюм, подчёркивающий каждую линию её фигуры. Строгий до последней детали. Чёрные туфли на высоком каблуке добавляли ей ещё несколько сантиметров роста, делая её почти давящей.
Короткая стрижка, аккуратно уложенные тёмные волосы. Очки в толстой чёрной оправе, за которыми скрывался внимательный, холодный взгляд голубых глаз.
Поднявшись взглядом с её фигуры до глаз, я заметила как пристально она на меня смотрит . В руках у неё был маленький планшет.
— Да, — ответила я, чуть сдвинув рюкзак на плече.
Она сделала небольшой шаг вперёд.
— Не могла бы ты подойти?
Голос был спокойным, но без намёка на возможность отказаться.
Я слегка кивнула и подошла ближе. Она на секунду перевела взгляд на планшет, будто сверяясь с чем-то, а потом снова посмотрела на меня.
— Нам нужно задать тебе несколько вопросов.