Глава 2
Деймос
Дверь закрылась. Мягко, почти бесшумно — она всегда умела уходить красиво, даже когда внутри всё кипело. Я слышал, как стихает стук её каблуков по мрамору коридора, и продолжал стоять, глядя на тёмное дерево двери, за которой только что исчез вишнёвый шёлк её волос.
Вишнёвый.
Она перекрасилась. Раньше были каштановые, тёплые, как осенний лес. А теперь — цвет спелой вишни, глубокий, холодный, с отливом в гранат. Я помню, как этот цвет упал на её плечи, когда она повернулась ко мне от окна. Помню, как солнечный свет запутался в этих прядях, заставляя их гореть изнутри.
Я опустился в кресло. Спинка скрипнула под моим весом. В кабинете всё ещё пахло ею — вишней и ванилью. Тот самый парфюм. Она не сменила его за два года. Или сменила, но вернулась к нему. Какая, к чёрту, разница?
Я провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Едва заметно, но я чувствовал эту предательскую дрожь в кончиках — там, где обычно спокойно держу карандаш, где никогда не бывает лишних движений. Архитектор не имеет права на дрожь. Линии должны быть чёткими. А я сейчас был готов разнести этот кабинет к чертям.
Селена Илиаду.
Я произнёс её имя мысленно, пробуя на вкус. Оно всё ещё отдавало железом и солью. Как кровь из раны, которая никогда не заживала. Я думал, что за два года перекрыл этот канал. Забетонировал. Выстроил вокруг себя стены, достаточно высокие и толстые, чтобы ни одна вишнёвая ведьма не пробралась внутрь.
Идиот.
Она просто вошла в мой кабинет — и все стены рухнули.
Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Солнце било сквозь веки, рисуя красноватую муть. Я видел её. Не ту, что только что сидела передо мной с вежливой улыбкой и ядом на губах, а ту, прежнюю. Два года назад. В том чёртовом платье, с распущенными волосами, смеющуюся над какой-то глупой шуткой Диониса. Она тогда обернулась ко мне, и в её зелёных глазах плясали бесы. Она была моей. Полностью. Без остатка.
А потом я всё разрушил.
Нет. Не я. Она решила, что я разрушил. Увидела то, чего не было, и сбежала, не дав сказать ни слова. Два года я жил с этим. Два года я засыпал и просыпался с мыслью, что она где-то там, в Салониках, ненавидит меня. И я заслужил эту ненависть? За то, что какая-то сумасшедшая блондинка украла мой телефон и впилась в мои губы, пока я пытался оттолкнуть её?
Я резко выпрямился и схватил со стола папку с её резюме. Раскрыл. С фотографии на меня смотрела она — строго, профессионально, но с той самой лёгкой усмешкой в уголках губ, которую я так хорошо помнил. Лисьи глаза. Так она их называла? Или это Кассандра придумала? Неважно. Они действительно лисьи — хитрые, острые, с приподнятыми внешними уголками. Сегодня она подвела их чёрным, сделав ещё более выразительными, ещё более опасными.
Я пробежал взглядом по строчкам. Опыт работы. Навыки. Всё чётко, грамотно, профессионально. Она всегда была талантлива. Ещё тогда, когда мы познакомились, я поражался её чутью на линии, её умению видеть пространство. Она чувствовала архитектуру, как музыкант чувствует ритм.
А теперь она сидела передо мной в изумрудном костюме, который облегал её фигуру так, что у меня перехватывало дыхание. Я старался не смотреть. Честное слово, старался. Но мой взгляд — предатель — снова и снова возвращался к её тонкой талии, к изгибу бёдер, к тому, как белый шёлк блузки касается ключиц. Она стала женственнее. Или я просто забыл, какой она была? Нет, не забыл. Просто два года без неё сделали своё дело. Она стала… недосягаемой. Раньше она была моей, и я воспринимал её красоту как должное. Как солнце, которое всегда встаёт по утрам. А теперь солнце погасло, и я жил в темноте, пока она вдруг не вошла в мой кабинет и не зажгла всё снова.
И этот чёртов пирсинг.
Гвоздик в левом крыле носа. Маленькая серебряная точка, которая притягивала взгляд каждый раз, когда она чуть поворачивала голову. Индастриал в левом ухе — длинная штанга, соединяющая два прокола хряща. И ещё какие-то серьги в правом — я не успел рассмотреть, но заметил блеск металла, когда она убирала прядь за ухо. Раньше у неё были только мочки проколоты. А теперь она пришла ко мне, увешанная серебром, как воин — доспехами. И это делало её ещё более чужой. Ещё более опасной.
Она хочет войны.
Эта мысль пришла внезапно и заставила меня усмехнуться. Горько, криво. В её глазах, когда она смотрела на меня, не было ни страха, ни растерянности. Только лёд и что-то ещё — вызов? Да, именно вызов. Она сидела с прямой спиной, с вежливой улыбкой на этих пухлых губах, которые я когда-то целовал до потери сознания, и её взгляд говорил: «Ну давай, попробуй меня сломать. У тебя не получится».
Она даже позволила себе сарказм. «Испытательный срок — это стандартная практика для всех сотрудников или вы делаете исключения для тех, кто когда-то имел несчастье знать вас лично?»
Я чуть не рассмеялся ей в лицо. Несчастье. Она назвала это несчастьем. А для меня это было лучшим, что случалось в моей проклятой жизни. И худшим. Одновременно.
Я взял её на работу.
Зачем?
Вопрос повис в воздухе, и я не мог на него ответить. Вернее, мог, но ответ мне не нравился. Я взял её, потому что в ту секунду, когда она вошла, мой мозг отключился, а включилось что-то другое. Что-то тёмное, голодное, отчаянное. То, что живёт под сердцем, где выбиты четыре греческих слова: «Φεγγάρι μου[1]».
Я коснулся груди сквозь ткань рубашки. Татуировка жгла кожу, как свежая, хотя я набил её два года назад, пьяный, в каком-то подвальном салоне в Пирее. Мастер спросил, что писать, и я ответил: «То, чего я больше никогда не увижу». Он не понял, но вывел буквы идеально. Теперь они всегда со мной. Моё личное проклятие. Моё напоминание о том, что я потерял. И теперь она здесь. В Афинах. В моём бюро. Будет сидеть где-то там, в общем зале, и её вишнёвые волосы будут мелькать перед моими глазами каждый день. Я буду слышать её голос, чувствовать её запах, видеть, как она поправляет этот чёртов гвоздик в носу, когда нервничает.
Я застонал и уронил голову на сложенные руки.
Зачем, Деймос? Зачем ты это сделал?
А потом я выпрямился, и ответ пришёл сам. Холодный, расчётливый, как всё, что я делал последние два года. Я взял её на работу, чтобы доказать себе, что излечился. Что она больше не имеет надо мной власти. Что я могу видеть её каждый день — и ничего не чувствовать. Это будет терапия. Шоковая, жестокая, но эффективная. Я заставлю себя смотреть на неё, слушать её, работать с ней — и убеждаться, что внутри меня пусто. Что татуировка под сердцем — просто чернила, а не кровоточащая рана. Что «Моя Луна» — это просто слова на мёртвом языке, а не имя женщины, которую я никогда не переставал любить.
Я встал и подошёл к окну. Платан за стеклом шелестел листьями, отбрасывая на стены кабинета дрожащие тени. Улица внизу была залита солнцем. Обычный афинский день. Ничего не изменилось. Только где-то там, за пределами этого здания, шла по тротуару женщина в изумрудном костюме, с вишнёвыми волосами и лисьими глазами, и она меня ненавидела.
И я заслужил эту ненависть? Нет. Но ей было всё равно.
Она хочет игры? Она пришла сюда не просто работать — я видел это в её глазах. Она пришла, чтобы отомстить. Чтобы быть рядом, дышать мне в затылок, выводить из себя, доказывать, что она сильнее. Что она пережила наше расставание и стала только лучше. Что я для неё — никто. Просто бывший. Просто ошибка молодости.
Что ж. Поиграем.
Если она хочет увидеть мою тёмную сторону — она её увидит. Я стану тем, кем она меня считает. Холодным, расчётливым, жестоким боссом, который не даёт спуску и не прощает ошибок. Я буду придираться к её проектам, заваливать её работой, унижать при всех. Я сделаю её жизнь в этом бюро настолько невыносимой, что она сама уволится. Сама сбежит — и на этот раз навсегда. И тогда я наконец-то смогу выдохнуть. Смогу забыть её. Потому что работать с ней под одной крышей, видеть её каждый день и знать, что она меня ненавидит — это пытка. А я не мазохист. Я просто мужчина, который однажды совершил ошибку, позволив себе полюбить.
Я отошёл от окна и сел за стол. Раскрыл ежедневник. Завтра, девять утра. Её первый рабочий день. Я должен быть готов.
Готова ли ты, Селена Илиаду?
Я усмехнулся своим мыслям. Она думает, что знает меня. Думает, что видела самое худшее. Но она ошибается. Худшее она увидит завтра. И послезавтра. И каждый чёртов день, пока не сломается и не уйдёт.
А я? Я выживу. Я всегда выживаю. Я построил эту компанию с нуля, я вытащил мать с того света, я пережил предательство и потерю. Переживу и это.
Я снова коснулся груди, где под рубашкой горела татуировка.
Φεγγάρι μου.
Моя Луна. Моя проклятая, далёкая, чужая Луна.
Я закрою глаза — и увижу её. Я открою глаза — и увижу её. Она везде. Она заполнила мой кабинет, мой воздух, мои мысли.
Но я справлюсь.
Я должен.
Завтра начнётся война. И я не проиграю.
Я захлопнул ежедневник и потянулся к телефону. Нужно предупредить отдел кадров о новом сотруднике. И заодно — дать указания ведущему архитектору. У госпожи Илиаду будет очень насыщенный первый рабочий день. Очень.
На губах заиграла улыбка. Не добрая. Совсем не добрая.
Добро пожаловать в «Asteris Techne», Селена.
Добро пожаловать в ад.
[1] «Моя Луна» (перевод с греч.)