Глава 7
Тихо закрыв дверь и по привычке расставив все вещи по местам, я прошла в дом.
Шум голосов доносился из гостиной. Подглядывать я не хотела, хотя, конечно, было интересно. Но и не пришлось: дверь в гостиную была распахнута настежь.
В полумраке комнаты я увидела на диване Адель... и Сашу.
Я даже моргнула, будто это могло изменить картину.
Нет. Это точно она.
Они, блять, лежали в обнимку.
Чё за хрень?
Так не пойдёт.
Я быстро проскользнула к лестнице и буквально влетела в свою комнату. Надо было срочно что-то придумать. Нельзя так с людьми поступать.
То есть я — которая ей ничего плохого не сделала — терплю это дерьмовое отношение, а какая-то изменщица спокойно лежит у неё на коленях?
Ага. Сейчас.
Где, блять, справедливость?
План появился в голове так же быстро, как Адель меняет настроение.
В этом доме не будет тишины, пока эта стерва тут.
Я вытащила из шкафа колонку, поставила её ближе к двери и подключилась. Надеюсь, им понравится мой плейлист.
Врубив звук на максимум, я просто легла на пол и уставилась в потолок, ожидая.
Пяти минут не прошло, как в дверь начали стучать.
Сквозь музыку я разобрала что-то вроде:
— Выруби эту хуйню!
Ну нельзя же так реагировать на творчество Ивана Золо. Он, между прочим, вполне неплохой певец. Не понимаю, что ей не нравится.
Я решила не отвечать.
Хотела играть в игнор? Пусть играет дальше.
Мама с Димой должны были приехать примерно через полчаса. Мне не впадлу провести это время в компании «приятной» музыки.
К моему огромному сожалению, даже через три минуты стуки не прекратились.
Я нехотя убавила звук.
— Эмма, если ты сейчас не выключишь эту хуйню, я выбью эту чёртову дверь.
— Чем тебе «Баобаб» не нравится? Может, рок включить? Как думаешь?
— Тебе лучше вырубить эту ссаную колонку.
О, она злится. Очень злится.
— Нет.
— Что?
— Нет, Адель. Думаю, тебе лучше уйти и не херачить мою дверь. А то мой вкус в музыке может стать ещё неприятнее.
— Ты чокнутая, Эмма.
— Кто бы говорил.
— Открой дверь. Давай поговорим.
— Ага. Я что, на самоубийцу похожа? Иди к своей даме, не заставляй её ждать.
— Это из-за неё, да? Из-за неё ты устроила эту дискотеку?
— По-моему, я упустила момент, когда обязалась перед тобой отчитываться. Вали нахрен, Адель.
— Выруби эту хуйню и её не будет здесь через десять минут.
— Время пошло.
Свою часть сделки я выполнила.
По крикам снизу я поняла — Адель тоже.
Выходить из комнаты сейчас было бы глупо, так что я решила дождаться родителей.
Через двадцать минут внизу послышались голоса.
Я сорвалась с места и побежала вниз.
Не говоря ни слова, я подбежала и обняла Диму.
— Спасибо ещё раз.
Отстранившись, я подошла к маме и буквально влетела в её объятия.
— Не за что, Эмма. Если этот мотоцикл делает тебя,а значит и твою маму, счастливой, мне этого достаточно.
Я улыбнулась и ещё крепче обняла её.
Но наш момент длился недолго.
С лестницы спустилась Адель.
— Картина маслом. Прям счастливая семья, — бросила она с явным раздражением.
— И тебе привет, Адель. Я вроде учил тебя манерам, — спокойно сказал Дима.
— А что отмечаем? Чего все такие счастливые? — уже подходя ближе, спросила она.
— Новый мотоцикл Эммы, — с улыбкой ответила мама.
Она у меня наивная.
— Понятно. Поздравляю.
— Спасибо.
Я ответила так же сухо, как прозвучало её «поздравляю».
Решив не мешать, я направилась наверх.
Надо быть полной дурой, чтобы думать, что мне ничего не будет за мою выходку.
Как только я потянулась к дверной ручке, меня резко оттолкнули к стене.
Всё произошло за секунды.
Я открыла глаза, передо мной стояла Адель. Её руки упирались в стену по обе стороны от моей головы.
Ну... это пиздец.
— И что это было?
— Ты о чём? — может, если сыграть дурочку, прокатит.
— Я серьёзно, Эмма. Что за цирк с музыкой?
— Не понимаю, о чём ты.
— Не строй из себя идиотку. Ты прекрасно понимаешь. Я говорила держаться от меня подальше, а ты делаешь ровно наоборот.
— По-моему, это ты сейчас прижимаешь меня к стене, а не наоборот. И вообще... у нас теперь запрещено слушать музыку?
— Мне кажется... или ты ревнуешь?
— Что?
— Что слышала. Сначала ты говоришь Саше, что мы целовались. Потом, когда видишь её у нас дома, устраиваешь эту истерику с колонкой. На что это ещё похоже?
Я усмехнулась.
— На безразличие, Адель. Про поцелуй я сказала, потому что мне всё равно, что обо мне или о тебе подумают. Музыку я включила, потому что мне всё равно, где и с кем ты находишься. Понимаешь? Ты мне не интересна. Ни ты, ни твоя личная жизнь.
Да. Я сама понимала, насколько это тупо звучит.
— Ты себя слышишь? Было бы тебе всё равно ты бы не творила эту дичь.
— А может, я просто чокнутая? Тебе и твоей подружке лучше держаться от меня подальше. Вдруг заражу чем-нибудь.
— То, что ты ебнутая, было понятно ещё с первого дня.
— Не тебе судить, какая я.
— А какая ты, Эмма? Какая ты на самом деле?
— Если бы ты не вела себя как последняя сука всё это время, возможно, и заметила бы.
Она усмехнулась — холодно, неприятно.
— Мне неинтересно наблюдать за продажными сучками.
— В каком смысле?
И вот тут всё сломалось.
— Ты правда думаешь, я поверю, что тебе просто так подарили байк за два ляма? Сколько ты сосала на него?
Щелчок.
Глухой, резкий, внутри головы.
Я ударила её.
Со всей силы.
И убежала.
Я всегда убегаю.
Сбежав вниз, я схватила шлем, зипку с ключами и рванула на улицу.
Запрыгнула на мотоцикл, завела двигатель, нажала кнопку ворот.
Когда выезжала, боковым зрением заметила кого-то на крыльце.
Мне было уже всё равно.
Слёзы уже подступали, и вместе с этим поднималось то, что я привыкла держать глубоко внутри.
Три года назад, когда мне было четырнадцать, меня пытались изнасиловать. Это было летом, в начале августа — тёплый вечер, обычный день, ничем не отличающийся от других. Мы с друзьями гуляли, смеялись, катались, а ближе к девяти разошлись, и я решила дойти домой одна, потому что это казалось самым простым и безопасным вариантом.
Машина появилась рядом почти незаметно — чёрная, с тонированными окнами. Сначала я не придала этому значения, но она не отставала, ехала слишком долго, слишком медленно, и когда окно опустилось, я увидела троих парней. Они начали звать меня «прокатиться», я ускорила шаг, но это не помогло, они остановились, вышли, и дальше всё произошло слишком быстро: меня схватили, затащили в салон, и сколько бы я ни билась и ни кричала, этого оказалось недостаточно, чтобы хоть кто-то вмешался.
Внутри сначала не было ничего — ни слёз, ни паники, только глухая пустота, но очень быстро пришло понимание, что рассчитывать не на кого, и если я не придумаю что-то сама, всё закончится плохо. Я заставила себя успокоиться и начала играть, позволяла им думать, что я не сопротивляюсь, тянула время, пыталась не выдать страх, пока в какой-то момент один из них не бросил фразу про «отсос» как спасение, и именно тогда в голове наконец сложился план.
Я подыграла им, перевела разговор, добавила свою «проблему» — беременность, необходимость срочно остановиться, и, наблюдая за их реакцией, поняла, что они сомневаются, но всё-таки верят. Когда машина остановилась, я не дала себе ни секунды на раздумья — просто открыла дверь и побежала, так быстро, как только могла, не разбирая дороги, не оглядываясь, пока тело само не остановилось от усталости где-то у подъезда.
Руки тряслись так, что телефон едва держался в пальцах, когда я набирала Кирилла. Он приехал быстро, почти сразу, и я, сидя рядом с ним, рассказала всё — спокойно, без слёз, будто это произошло не со мной. И только позже я поняла, что не смогла заплакать тогда не потому что не было страха, а потому что внутри что-то просто выключилось.
С тех пор это не изменилось, рядом с людьми я не могу плакать, меня будто отбрасывает обратно в тот момент, в ту машину, в тот вечер, и тело само блокирует всё, что может выдать слабость.
Именно поэтому слова Адель ударили так сильно. Не потому что она была права, а потому что она попала туда, куда никто никогда не попадал, задела то, что я тщательно прятала даже от себя.
Я гнала мотоцикл быстрее, чем стоило, чувствуя, как скорость начинает заменять мысли. С того дня именно это и спасало меня — движение, адреналин, ощущение контроля над чем-то, когда всё остальное выходит из-под него. Тогда, три года назад, Кирилл забрал меня именно на байке, и с тех пор мотоцикл стал для меня чем-то вроде якоря, чем-то, что возвращает ощущение что я всё ещё управляю своей жизнью.
Сейчас было то же самое, ветер бил в лицо, глаза слезились, но я продолжала ехать, цепляясь за дорогу, за руль, за это ощущение скорости, которое заглушало всё остальное. Я знала, что рискую, знала, что не должна так гнать, но остановиться не могла, потому что впервые за долгое время чувствовала, как этот внутренний барьер начинает трещать.
Я всё ещё держала себя под контролем.
Ровно до одного момента.