безысходность
Утро в доме началось с тяжелого, вязкого молчания, которое всегда сопровождало возвращение Милда в свои владения. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь безупречно чистые окна, казался холодным и стерильным. Лу проснулся от резкого звука захлопнувшейся двери где-то на первом этаже. Он лежал на кровати, не шевелясь, все еще в той самой куртке, в которой уснул вчера. Капюшон сполз на бок, открывая бледное лицо с красными отметинами от подушки.
Воспоминание о вчерашнем инциденте в машине обрушилось на него мгновенно, заставляя внутренности сжаться от жгучего, невыносимого стыда. Стоило ему закрыть глаза, как он снова чувствовал тепло бедер Мариуса и слышал его хриплый, издевательский шепот у самого уха. Лу уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как щеки снова начинают пылать. Ему хотелось просто раствориться, исчезнуть, лишь бы не выходить из этой комнаты.
В дверь коротко, но настойчиво постучали. Лу вздрогнул, инстинктивно подтягивая колени к груди.
- Эй, Гуссенс, ты там не приклеился к матрасу? - раздался за дверью голос Мариуса. В нем не было и следа утренней сонливости, зато отчетливо слышалось то самое ехидство, которого Лу боялся больше всего.
Не дожидаясь ответа, Мариус бесцеремонно нажал на ручку и вошел. Он выглядел раздражающе свежим: чистая футболка, мокрые после душа волосы и эта невыносимая, самоуверенная ухмылка на губах. Он замер у порога, оглядывая Лу, который всё еще лежал в куртке и кроссовках под ярким светом люстры.
- Ого, - Мариус присвистнул, проходя вглубь комнаты. - Я смотрю, ты решил перейти на осадное положение? Спишь в обмундировании, свет не выключаешь... Боялся, что я приду среди ночи и потребую продолжения банкета?
Лу сел на кровати, лихорадочно поправляя растрепанные волосы и стараясь не смотреть Мариусу в глаза.
- Уйди, Мариус. Я просто... я просто устал и вырубился.
- «Просто устал»? - Мариус присел на край стола, скрестив руки на груди и наклоняясь чуть ближе к Лу. - А мне показалось, ты вчера так стремительно катапультировался из машины, потому что у тебя мотор в одном месте загорелся. Слушай, Лу-Лу, - голос Мариуса стал тише, приобретая ту самую бархатистую глубину, - я, конечно, знал, что я привлекательный парень, но чтобы ты так самоотверженно пытался занять место в моем паху... Это был сильный ход. Оригинальный.
- Замолчи! - выдохнул Лу, наконец вскидывая взгляд. Его глаза блестели от унижения. - Это вышло случайно, я спал! Ты... ты просто озабоченный идиот, раз продолжаешь об этом говорить!
Мариус негромко рассмеялся, и этот смех заставил Лу еще сильнее вжаться в подушки.
- Случайно, говоришь? Ладно, допустим. Но лицо у тебя сейчас такое, будто ты планируешь ограбление банка или самоубийство через самосожжение. Расслабься. Хотя... - Мариус сделал паузу, его взгляд на секунду стал тяжелым и странно внимательным, - признаю, просыпаться в такой компании было... познавательно. У меня до сих пор джинсы жмут, как вспомнишь твоё заспанное личико в паре сантиметров от моей ширинки.
Лу схватил подушку и с силой запустил её в Мариуса, но тот ловко перехватил её одной рукой, продолжая ухмыляться.
- Всё, всё, ухожу! А то ты сейчас взорвешься от праведного гнева. Иди умывайся, «инспектор». Родители уже внизу. И постарайся не краснеть каждый раз, когда будешь смотреть на мои ноги за столом. Это будет слишком палевно.
Когда Мариус вышел, Лу еще несколько минут сидел неподвижно, пытаясь унять дрожь в руках. Он чувствовал себя абсолютно голым, несмотря на плотную куртку. Стыд за вчерашнее и новый, пугающий трепет от слов Мариуса сплелись в тугой узел в его груди.
Завтрак проходил в стерильной белизне. Клара увлеченно рассказывала о том, как дедушка Йохан обещал прислать им ящик яблок, а Мариус, как ни в чем не бывало, поглощал омлет, иногда бросая на Лу косые, смешливые взгляды. Лу сидел, уткнувшись в свою тарелку, едва ковыряя вилкой еду. Его движения были скованными, а лицо - неестественно бледным, если не считать пылающих ушей.
Милд сидел во главе стола. Его взгляд - холодный и проницательный - медленно перемещался от Мариуса к Лу. Он не пропустил ни странного поведения сына, ни подозрительно хорошего настроения пасынка.
- Лу, - негромко произнес Милд, и звук его голоса заставил Лу вздрогнуть, едва не выронив вилку. - У тебя какой-то нездоровый вид. Ты плохо спал? Или вчерашняя дорога так на тебя повлияла?
- Всё нормально, отец, - тихо ответил Лу, не поднимая головы.
- Правда? - Милд прищурился, откладывая приборы. - Ты весь дергаешься. И почему ты не смотришь на Мариуса? Обычно вы не перестаете препираться, а сегодня ты ведешь себя так, будто совершил преступление и боишься быть пойманным.
Лу почувствовал, как под столом нога Мариуса снова нашла его голень, сильно прижимаясь к ней. Это было немое предупреждение и поддержка одновременно.
- Милд, вы просто слишком строги к нему, - весело вмешался Мариус, не отрываясь от еды. - Лу просто переживает, что он вчера на заправке купил невкусный батончик. Он у нас такой впечатлительный. И вообще, он сегодня полночи читал свою историю, вот и выглядит как привидение.
Милд медленно перевел взгляд на Мариуса.
- Историю? Похвально. Но я бы предпочел услышать это от Лу. Почему ты за него отвечаешь, Мариус? У вас появились общие секреты?
В столовой воцарилась тяжелая тишина. Клара обеспокоенно посмотрела на мужа.
- Дорогой, ну что ты начинаешь... Ребята просто устали.
- Я не начинаю, Клара. Я просто констатирую факты. Лу выглядит так, будто он на грани обморока, - Милд снова посмотрел на сына. - Лу, посмотри на меня.
Лу медленно поднял голову. Его взгляд встретился с ледяными глазами отца. В этот момент он почувствовал, как рука Мариуса под столом - та самая, что лежала на его колене - чуть сильнее сжала его бедро. Это мимолетное прикосновение вернуло Лу частичку реальности.
- Я просто не выспался, - твердо произнес Лу, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Всё хорошо.
Милд еще несколько секунд пристально смотрел на него, словно пытаясь прочитать мысли, а затем сухо кивнул.
- Надеюсь. После завтрака зайдешь ко мне. Нам нужно обсудить твой учебный план на неделю. Каникулы закончились, Лу. Пора возвращаться к реальности.
Лу почувствовал, как холод снова начинает заползать ему под кожу. Реальность Милда всегда пахла болью и тишиной. Но тепло руки Мариуса на его колене всё еще ощущалось сквозь ткань брюк, напоминая о том, что в этой реальности он больше не один. Мариус подмигнул ему, как только Милд отвернулся, и Лу, вопреки всему, едва заметно улыбнулся.
Война продолжалась, но сегодня у него был свой маленький секрет, который даже Милд не смог бы у него отнять.
Тяжелая дубовая дверь кабинета Милда закрылась за Лу с глухим, окончательным звуком, отрезая его от теплого света коридора и незримого присутствия Мариуса. Внутри пахло дорогой кожей, старой бумагой и чем-то стерильным, как в операционной. Милд сидел за своим столом, неторопливо перелистывая страницы ежедневника, и не поднимал взгляда, заставляя Лу стоять посреди комнаты, чувствуя себя мишенью в тире.
- Знаешь, Лу, - голос отца раздался внезапно, тихий и вибрирующий от скрытого раздражения. - Мне порядком надоело тебя трогать. Это становится рутиной. Слишком предсказуемо, слишком скучно. Нужно придумать что-то новое, чтобы ты наконец осознал масштаб своей никчемности.
Милд медленно поднялся и подошел к сыну. Лу застыл, опустив голову; его плечи были так сильно напряжены, что казались каменными. Он чувствовал, как страх парализует легкие, мешая сделать полноценный вдох. Отец бесцеремонно взял его за левую руку. Лу не сопротивлялся - он знал, что любая попытка борьбы только распалит охотничий азарт Милда.
Отец резким движением задрал рукав толстовки, и его взгляд наткнулся на свежие, белоснежные бинты, которые Мариус так бережно накладывал ночью на чердаке. Лицо Милда исказилось в презрительной усмешке.
- О... какая трогательная забота, - прошипел он, проводя указательным пальцем по краю марли. - Значит, Мариус всё видел? Наш маленький герой-спасатель прикоснулся к твоим постыдным меткам?
Милд сильнее сжал запястье Лу, заставляя того вздрогнуть.
- Что ты ему наплел, дрянь? Сказал, что я монстр? Плакался ему в плечо, пока он обматывал твои костлявые руки? Отвечай!
Лу молчал, плотно сжав губы. Его взгляд был прикован к начищенным туфлям отца. Внутри него всё кричало от боли, когда пальцы Милда начали медленно, с нажимом гладить перевязанное предплечье, намеренно надавливая на самые глубокие порезы сквозь ткань.
- Послушай меня внимательно, - Милд наклонился к самому уху Лу, и его дыхание обдало шею холодом. - Если ты еще хоть раз позволишь ему к себе прикоснуться... Если я увижу вас рядом, шепчущихся по углам, я придумаю нечто похуже насилия. Я уничтожу то единственное, что тебе дорого. Ты ведь не хочешь, чтобы у Мариуса начались «проблемы» по моей вине?
Милд внезапно схватил Лу за воротник толстовки, рывком приподнимая его вверх, так что пальцы ног едва касались ковра. Он заставил сына смотреть себе прямо в глаза - в эти холодные, лишенные искры жизни колодцы.
- Ты будешь жалеть, что вообще родился, если ослушаешься меня, - прошептал Милд. - Я сделаю твою жизнь таким кошмаром, по сравнению с которым эти порезы покажутся тебе лаской. Ты понял меня, животное?
Лу едва заметно кивнул, его лицо было мертвенно-бледным, а в расширенных зрачках застыл чистый, незамутненный ужас. Милд брезгливо откинул его от себя, стараясь сделать это бесшумно, чтобы Клара на кухне ничего не заподозрила.
- Выметайся, - бросил он, возвращаясь к столу. - И не смей показываться мне на глаза до вечера.
Лу поднялся, пошатываясь. Ноги были ватными, а руки тряслись в мелкой, неконтролируемой лихорадке. Он вышел из кабинета, прислонившись на секунду к стене коридора, чтобы не упасть.
Весь оставшийся день превратился для Лу в изощренную игру в прятки. Он стал тенью, скользящей по коридорам особняка, стараясь не пересекаться с Мариусом. Стоило ему услышать знакомый смех или звук шагов старшего, как Лу тут же сворачивал в другую сторону, прятался в ванной или уходил в самый дальний угол сада.
Мариус сначала не понимал, что происходит. Когда он попытался подойти к Лу в гостиной, чтобы подшутить над вчерашним инцидентом в машине, Лу просто резко встал и вышел из комнаты, даже не взглянув на него. Мариус лишь вскинул бровь, решив, что парень просто сгорает от стыда после «инспекции ширинки».
- Эй, Гуссенс, ты чего, решил объявить мне бойкот? - крикнул Мариус ему вдогонку, но Лу лишь ускорил шаг.
Однако к обеду Мариус начал догадываться, что дело не в смущении. Стыд заставляет краснеть и прятать глаза, а Лу был серым, как пепел. Его движения были дергаными, а когда Мариус случайно преградил ему путь в дверях кухни, Лу отпрянул от него, как от раскаленного железа, и в его взгляде на секунду промелькнула не обида, а настоящий, парализующий страх.
Мариус замер, провожая его взглядом. Улыбка медленно сползла с его лица. Он вспомнил, как Лу выходил из кабинета Милда утром - сгорбленный, со спрятанными в рукава руками.
Мариус зашел на кухню, где Клара напевала что-то, моя посуду.
- Мам, а где Лу? - спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.
- Ой, не знаю, милый. Он какой-то тихий сегодня, заперся у себя и говорит, что у него много уроков. Милд сказал, что они обсудили план занятий, и теперь Лу нужно очень стараться.
Мариус кивнул, чувствуя, как накипает малая злоба, что лу потихоньку отстраняется от него.
Он не стал штурмовать комнату Лу сразу. Он сел на лестнице, ведущей на второй этаж, и стал ждать. Он видел, как Лу несколько раз выходил, озираясь, словно загнанный зверек, и как он вздрагивал от каждого шороха. Мариус понимал: Милд что-то сказал ему. Что-то такое, что заставило Лу добровольно отказаться от единственной защиты, которая у него была. Но что тогда он сказал? Обычно бы он сам добровольно подошел к Мариусу и держался бы с ним рядом, а на этот раз этого не случилось. Нежели Лу не хочет с ним общаться? Из-за того ситуации в машине может? Бред. Или не бред..
Комната Лу превратилась в добровольный карцер, где время замерло в ожидании неминуемой катастрофы. Стены, выкрашенные в безликий кремовый цвет, казались холодными плитами, которые медленно сжимались, вытесняя из легких остатки кислорода. Лу сидел за письменным столом, уставившись в раскрытый учебник, но буквы расплывались, превращаясь в причудливых черных насекомых.
Его мысли, словно заведенные по кругу, возвращались к одному и тому же образу - к Мариусу. «Что он сейчас думает? - Лу до боли закусил губу, чувствуя вкус металлической соли. - Он, наверное, злится. Думает, что я трус, раз так внезапно отгородился. Или, что еще хуже, я стал ему противен со своими вечными проблемами и этими... бинтами. Он увидел мою слабость и теперь презирает меня».
В воображении Лу рисовались страшные картины: Мариус разочарованно качает головой, Мариус смеется над ним вместе с друзьями, понимая, насколько Лу жалкий и сломленный. Стыд, жгучий и тошнотворный, накрыл его с головой. Он чувствовал себя поломанной игрушкой, отвратительным существом, которое только и умеет, что приносить неприятности.
- Я отвратителен, - прошептал Лу, и его голос сорвался на хрип. - Ужасен. Никчемен.
В порыве внезапной, ослепляющей ненависти к самому себе, он резко подался вперед и с глухим стуком ударился лбом о край тяжелого дубового стола. Боль вспыхнула в глазах яркими искрами, заставляя его всхлипнуть от неожиданности. Он замер, прижав ладонь к пульсирующему лбу, чувствуя, как под кожей наливается шишка, но не заплакал. Слезы были роскошью, которую он запретил себе в этом доме. Он просто сидел, дрожа, и слушал, как в ушах звенит тишина, пропитанная его собственным бессилием.
Поздний вечер опустился на особняк, принося с собой длинные, зловещие тени. Лу понимал, что ему нужно выйти - тело ныло, порезы под бинтами неприятно тянули кожу, а ощущение собственной «грязности» становилось невыносимым. Собрав волю в кулак, он приоткрыл дверь и, озираясь, как затравленный зверек, выскользнул в коридор.
Он почти дошел до ванной комнаты, когда из полумрака гостиной показался силуэт Милда. Отец не читал и не смотрел телевизор. Он просто стоял в дверном проеме, сложив руки на груди, и наблюдал.
На его лице играла мягкая, почти ласковая улыбка, от которой у Лу волосы встали дыбом. Милд наслаждался. Он видел, как Лу шарахается от каждой тени, как он избегает Мариуса, как он медленно увядает в своем одиночестве, отрезанный от единственного источника тепла. Эта немая сцена была красноречивее любых слов: отец торжествовал, видя, как легко он разрушил их хрупкую связь одним лишь коротким разговором в кабинете.
Лу замер, вцепившись пальцами в край своей кофты. В его взгляде смешались первобытный испуг и внезапное, обжигающее раздражение на эту издевательскую улыбку. Ему хотелось крикнуть, что он ненавидит его, но страх за Мариуса сковывал горло.
Милд лишь шире улыбнулся, отступая на шаг и театрально давая дорогу, но продолжая сверлить сына взглядом, словно препарируя его живьем. Лу, не выдержав этого давления, метнулся в душ, захлопнув дверь и провернув замок три раза.
Он стоял под холодными струями воды, даже не снимая одежды, чувствуя, как ткань тяжелеет и липнет к телу. Вода стекала по лицу, смывая пот и пыль, но она не могла смыть ту липкую безысходность, которую он чувствовал внутри. Он сидел на полу душевой кабины, обняв колени, и слушал шум воды, который заглушал его прерывистое, почти лихорадочное дыхание. Он знал, что Мариус где-то там, за этой дверью, за стеной, но сейчас расстояние между ними казалось непреодолимым, как целая вечность.
Лу покинул ванную комнату, когда кожа на кончиках пальцев уже окончательно сморщилась от холодной воды. Он вышел в коридор, оставляя за собой едва заметные влажные следы; капли воды всё еще скатывались с мокрых волос, впитываясь в воротник черной толстовки. В доме царила мертвая, стерильная тишина, нарушаемая лишь далеким, мерным тиканьем напольных часов в холле, которое в ночной пустоте казалось ударами молота.
Он шел по ворсистому ковру, не поднимая глаз, боясь снова наткнуться на торжествующий взгляд отца или, что было еще мучительнее, на случайную открытую дверь комнаты Мариуса. Каждая секунда пребывания в открытом пространстве коридора казалась Лу прогулкой по минному полю.
Добравшись до своей спальни, он шмыгнул внутрь и запер дверь, прижавшись к ней спиной. Только здесь, в окружении знакомых теней, его сердце начало замедлять свой безумный бег. Лу не стал переодеваться, не стал расстилать постель. Сил на элементарные действия просто не осталось - моральное истощение выпило его досуха.
Он буквально рухнул на кровать поверх покрывала, не снимая обуви. Тело ощущалось чужим, налитым свинцом. Лу уткнулся лицом в подушку, вдыхая прохладный запах чистого белья, который на мгновение перебил липкое ощущение страха. Сон накрыл его внезапно и тяжело, словно обвал в горах. Это не было мягкое погружение в отдых; это было глубокое, беспамятное забытье, единственное место, где Милд не мог его достать, а мысли о Мариусе переставали жечь изнутри.
Свет в еле очертаниям ночника, все продолжал мигать, выхватывая из темноты на руки подростка, которые даже во сне продолжали едва заметно вздрагивать.
рассвет в особняке началось с навязчивого солнечного света, который безжалостно высвечивал каждую деталь в столовой: блеск столового серебра, идеальную белизну салфеток и пугающую бледность Лу. Парень спустился к завтраку последним, двигаясь медленно, словно каждое движение причиняло ему физическую боль. Его взгляд был прикован к собственным рукам, спрятанным в рукавах, а на лбу отчетливо виднелась багровая отметина - след от ночного столкновения со столом.
Клара, обычно занятая раскладыванием омлета и весёлой болтовней о планах на день, внезапно замерла, когда Лу сел на своё место. Она внимательно всмотрелась в его лицо, и её брови тревожно взлетели вверх.
- Лу, господи... - Клара отложила приборы и подалась вперед, вглядываясь в его потемневшие от усталости глаза. - Что с твоим лицом? И этот ушиб на лбу... Ты что, упал?
Лу вздрогнул, едва не опрокинув стакан с соком. Он почувствовал, как с другого конца стола на него устремился ледяной, изучающий взгляд Милда. Отец медленно отпил кофе, не сводя глаз с сына, и эта немая угроза была ощутимее любого удара.
- Я просто... я плохо спал, - прошептал Лу, стараясь не смотреть на Мариуса, который сидел напротив и буквально сверлил его взглядом. - И ночью... я пошел за водой и в темноте ударился о дверной косяк. Это пустяки, Клара.
- Пустяки? - Клара покачала головой, переводя обеспокоенный взгляд на мужа. - Милд, посмотри на него. Он выглядит так, будто по нему проехал грузовик. Может, у него сотрясение? Лу, у тебя не кружится голова?
Милд плавно опустил чашку на блюдце. Его голос был ровным, вкрадчивым и до ужаса спокойным.
- Клара, дорогая, не преувеличивай. Лу всегда был немного неуклюжим. Видимо, вчерашний переезд с дачи его окончательно дезориентировал. Лу, - Милд посмотрел сыну прямо в глаза, и Лу почувствовал, как внутри всё заледенело, - ты должен быть внимательнее. Твоя рассеянность начинает беспокоить нас всех. Особенно твои руки... Почему ты всё время держишь их под столом?
Лу почувствовал, как под скатертью его пальцы судорожно сжались, впиваясь в ладони. Бинты неприятно натянулись.
- У меня просто мерзнут руки, - выдавил он, чувствуя, как пот выступает на затылке.
Мариус, который до этого момента хранил молчание, внезапно резко отодвинул тарелку. Его стул с неприятным скрежетом проехался по паркету. Мариус видел всё: и шишку на лбу, и то, как Лу избегает любого физического контакта, и то, как его плечи вздрагивают при каждом слове Милда.
- Хватит устраивать допрос, - грубо отрезал Мариус, глядя на Милда с неприкрытым вызовом. - Парню просто нужно выспаться и поменьше слушать ваши лекции о дисциплине. Мам, дай ему покоя.
Клара растерянно моргнула, переводя взгляд с одного сына на другого. Атмосфера в столовой стала настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Она чувствовала, что между мальчиками и Милдом происходит нечто, чего она не понимает, но страх в глазах Лу был слишком настоящим, чтобы его игнорировать.
- Я... я не голоден, - Лу резко поднялся, не глядя ни на кого. - Простите, мне нужно подготовиться к школе.
Он почти выбежал из столовой, слыша за спиной тяжелое дыхание Мариуса и леденящий голос отца: «Мы еще не закончили этот разговор, Лу».
Добравшись до своей комнаты, Лу прижался спиной к двери. Его трясло. Он понимал, что долго так не протянет. Его состояние было слишком явным, а Милд только начинал наслаждаться этой игрой. Лу посмотрел на свои руки, на окровавленные бинты под рукавами, и в этот момент он впервые по-настоящему захотел, чтобы Мариус снова ворвался в его комнату без стука и просто забрал его отсюда.
В комнату Лу постучали - не настойчиво и резко, как это делал Милд, и не бесцеремонно, как Мариус. Это был мягкий, почти невесомый звук. Дверь приоткрылась, и в полосе света появилась Клара. Она выглядела обеспокоенной, её домашнее платье мягко шуршало, когда она пересекала комнату.
Лу сидел на краю кровати, судорожно натягивая рукава толстовки пониже. Он не поднимал головы, но чувствовал её присутствие всем телом.
- Лу, милый... - Клара присела рядом, на достаточном расстоянии, чтобы не напугать, но достаточно близко, чтобы он почувствовал её тепло. - Я не могу просто игнорировать то, что произошло за завтраком. Ты выглядишь так, будто носишь на плечах весь мир. Скажи мне честно... у тебя что-то случилось с Мариусом? Или... - она запнулась, понизив голос до шепота, - у тебя проблемы с отцом?
Лу замер. Сердце пропустило удар. Он боялся шелохнуться, боясь, что любой жест выдаст его с головой. Клара осторожно, словно боясь потревожить раненое животное, положила ладонь на его плечо.
В этот момент в его сознании всплыл образ родной матери. Она была до боли похожа на Клару: те же мягкие черты лица, те же глубокие голубые глаза, в которых всегда плескалось море нежности, и копна ярких блондинистых волос. Даже запах - смесь лаванды и свежести - был тем же самым.
Клара мягко притянула его к себе и обняла. Она начала шептать ему ласковые, успокаивающие слова, которые он не слышал уже вечность.
- Всё хорошо, я рядом. Тебе не нужно нести это в одиночку, Лу. Пожалуйста, доверься мне.
Лу растерянно, почти машинально обнял её в ответ. Его пальцы впились в ткань её халата. Ощущение безопасности, исходящее от неё, на мгновение пробило его ледяную броню.
- У нас... очень... плохие отношения с папой... - еле разборчиво прошептал он, и его голос сорвался. - Всё... из-за... него...
Он резко замолчал, осознав, что только что произнес. Ужас ледяной волной окатил его изнутри. Он отстранился, его глаза расширились от испуга, он начал лихорадочно озираться на дверь, словно ожидая, что Милд уже стоит там с лезвием в руках.
Клара вздрогнула от его слов. Её лицо на мгновение застыло в удивлении, но она тут же снова обняла его, еще крепче, пытаясь унять его дрожь.
- Тише, тише... Я поняла. Я здесь, Лу. Никто тебя не обидит.
Весь оставшийся день в особняке воцарилась странная, тягучая атмосфера. Клара, несмотря на шок от признания Лу, старалась вести себя как обычно, чтобы не вызвать подозрений у мужа. Она напевала на кухне, занималась цветами в саду, но теперь её взгляд постоянно возвращался к Милду. Она начала замечать то, чего не видела раньше: как он слишком резко ставит чашку, когда Лу заходит в комнату, как его голос приобретает металлический оттенок, когда он обращается к сыну, и как Лу буквально сжимается в его присутствии.
Клара стала «случайно» заглядывать в комнату к Лу каждые пару часов.
- Лу, я принесла тебе свежевыжатый сок, - говорила она, просто присаживаясь рядом на стул и молча наблюдая за ним. Или: - Ой, я искала здесь книгу, не против, если я немного посижу с тобой?
Она не задавала вопросов, понимая, что Лу напуган своим признанием, но её присутствие создавало невидимый барьер между ним и кабинетом отца.
В это время в соседней комнате Мариус ходил из угла в угол, как запертый в клетке зверь. Его ярость закипала, становясь почти осязаемой. Он слышал шаги матери, слышал тихие разговоры, и это бесило его еще больше. Он чувствовал, что Лу ускользает в какую-то свою, недоступную для него зону боли, и то, что Клара пытается помочь, казалось ему недостаточным.
Мариус несколько раз подходил к двери Лу, занося кулак для стука, но каждый раз останавливался. Он видел, как Лу шарахается от него, и понимал: Милд нашел способ использовать его - Мариуса - как рычаг давления.
- Сука... - прошипел Мариус, ударив кулаком в стену. - Старик, ты даже не представляешь, какую яму ты себе роешь.
Вечер обещал быть долгим. Милд чувствовал перемену в поведении жены, и его взгляды в сторону Клары становились всё более подозрительными. Лу сидел в своей комнате, глядя в окно на заходящее солнце, и чувствовал, как внутри него борются два чувства: отчаянная надежда на спасение и парализующий страх перед тем, что последует за его минутной слабостью.