Дурочка. Глава 9.
04.08.25
Аэропорт Кёльна гудел привычной утренней суетой, и этот гул въедался в кожу, как холод от кондиционеров, которых здесь всегда было слишком много. Кира стояла у стоек регистрации, засунув руки в карманы шорт, и чувствовала себя чужой в собственной одежде.
Она привыкла быть по ту сторону. С бейджем на шее, с папкой документов под мышкой, с вечным «Кира, где расписание?» и «Кира, у нас проблемы с аппаратурой». Она привыкла быть частью механизма, винтиком, без которого - ну, может, не развалится, но скрипеть будет громче.
Сегодня она была просто девушкой, которая приехала проводить своих друзей. Или конкретного человека?
Команда Spirit кучковалась чуть поодаль, и этот хаос был таким знакомым, таким родным, что у Киры на секунду защемило где-то под рёбрами. Ваня судорожно перебирал рюкзак, пытаясь найти загранпаспорт, который, естественно, лежал у него во внутреннем кармане кофты. Лёня с картинным страданием пил кофе из стаканчика и жаловался Диме на качество сна в самолётах - в сотый раз, по одной и той же схеме. Сергей и Даня стояли чуть в стороне, тихо переговариваясь о чём-то тактическом, и даже здесь, даже перед вылетом, их головы были заняты только игрой. Влад с Никитой обсуждали съёмочный план, и Никита то и дело вскидывал камеру, ловя кадры для будущего влога – Ваня с перепуганным лицом, Лёня с картонным стаканчиком, Сергей с непроницаемым взглядом тренера.
Кира стояла на периферии этого привычного, почти родного хаоса. Она больше не была его частью.
Не сегодня.
– Эй, Кир! - Лёня первым отделился от группы и подошёл к ней, оставив кофе на ближайшей тумбе. – Спасибо тебе за всё. Серьёзно. Ты нас тут вытаскивала столько раз, что мы без тебя делали?
Кира рассмеялась. Это было так по-Лёниному - превратить благодарность в шутку, но глаза у него были тёплые, настоящие.
– Обращайся. - ответила она. – И вы там не проиграйте без меня.
– Не дождёшься.
За ним подошёл Ваня. Младший, всегда чуть застенчивый, но сейчас смотрел на неё открыто и благодарно.
– Кира, спасибо тебе. Правда. Ты нас столько раз выручали, и с документами, и с расписанием, переводом и вообще... – он запнулся, покраснел и вдруг шагнул вперёд, обняв её быстро и неловко. – Будем скучать.
Кира обняла его в ответ, чувствуя, как комок подступает к горлу. Эти мальчишки, с которыми она носилась по турнирам полгода, стали ей почти семьёй.
– Я тоже буду скучать, Вань. Играй хорошо, не тильтуй посреди раундов, ладно?
– Постараюсь.
Дима подошёл следом, пожал ей руку - крепко, по-мужски.
– Дим. - Кира улыбнулась. – Смотри там, чтоб Ваня паспорт больше не терял. А то мы без него пропадём.
– Обещаю. - хмыкнул Дима. – Хотя задача невыполнимая.
Даня появился почти бесшумно - он всегда умел появляться незаметно. Подошёл, остановился в полушаге, глядя на неё своим обычным спокойным, внимательным взглядом. Из всех них он был самым молчаливым, но в этом молчании всегда чувствовалась глубина.
– Кира. - сказал он просто, и в его голосе не было той шутливости, что у Лёни, или застенчивости, что у Вани. Была только тёплая, спокойная благодарность. – Ты молодец. Правда.
Он протянул руку, и когда она пожала её, чуть задержал её ладонь.
– Я рад, что всё так вышло. - добавил он тише, почти шёпотом, чтобы никто кроме неё не слышал. И в этих нескольких словах поместилось всё: и тот вечер в коридоре, когда он стал невольным свидетелем их ссоры, и его молчаливая поддержка в машине, и радость за них двоих сейчас.
– Спасибо, Дань. - так же тихо ответила Кира. – За всё.
Он кивнул, коротко улыбнулся и отошёл, уступая место следующим.
Сергей подошёл последним. Тренер, всегда чуть отстранённый, сосредоточенный только на игре. Но сейчас он смотрел на неё с той особенной теплотой, которую позволял себе редко.
– Кира. - сказал он просто. – Ты молодец. Спасибо за всё. Мы рады, что ты с нами была.
Он протянул руку, и когда она пожала её, чуть задержал её ладонь в своей.
– Береги себя. И его. - добавил он тише, кивнув в сторону Мирослава, который всё ещё стоял чуть поодаль, но явно ждал своей очереди. – Он без тебя... сам знаешь.
– Знаю. - кивнула Кира. – Спасибо, Серёг.
Влад и Никита подошли вместе. Никита с камерой наперевес, но сейчас он её опустил.
– Кира, ты официально член семьи. - объявил он. – Так и знай. Мы тебя теперь никуда не отпускаем. Будешь с нами на всех турнирах, даже если просто так, без бейджа. Сиди в углу, мы тебе стул принесём.
- Дорого мне этот стул обойдётся? - усмехнулась Кира.
– Бесплатно. Но с условием: ты появляешься и улыбаешься. Всё.
Влад просто обнял её, коротко и тепло, как обнимают близких людей.
– Спасибо, Кир. Правда. Ты нас выручала по сто раз на дню, и мы это ценим. Отдохни, а потом возвращайся. Мы без тебя как без рук.
Кира чувствовала, как глаза начинают щипать. Она моргнула, прогоняя слёзы.
– Спасибо вам, ребята. Правда. Вы стали мне...
Она не договорила - слова застряли в горле. Но они и так всё поняли.
– Давай. - Лёня махнул рукой в сторону Мирослава. – Иди уже. А то он там совсем застынет.
Мирослав нашёл её взглядом почти сразу - будто у него был встроенный радар, настроенный на её частоту. Он отделился от группы и пошёл к ней медленно, не спеша, будто давал время: передумать, отступить, сделать вид, что всё это просто рабочие проводы. Но Кира не отступила. Она смотрела на него в упор, не отводя глаз, и впервые за долгое время её взгляд ничего не просил.
– Не проигрывай там без меня. - сказала Кира, и в её голосе не было ни капли той болезненной надежды, что разбилась о финал в Кёльне. Была просто тёплая, уверенная вера. Как будто она говорила: «Я знаю, что ты справишься. Я в это верю. Иди».
– Не собираюсь. - ответил он.
Пауза повисла между ними, плотная, как вата. Мирослав смотрел на неё - не изучающе, не аналитически, не тем хищным взглядом, который когда-то пугал её до дрожи. Он просто смотрел. Запоминал. Как запоминают свет перед долгой ночью.
– Ты... - он запнулся, подбирая слова. Это всё ещё давалось ему с трудом - говорить без фильтров, без защиты. – Позаботься о себе. Аккуратнее будь. Ешь нормально, а то питаешься только шоколадом и энергетиками.
Кира рассмеялась - не насмешливо, а удивлённо, растроганно. Он, гений тактики и холодного расчёта, единственное, что смог придумать - это «ешь нормально». И это было самым искренним пожеланием, которое она слышала за последние месяцы.
– Договорились. - кивнула она.
Вокруг кипела жизнь. Динамики объявляли посадку на рейс в Эр-Рияд. Влад уже махал рукой, подгоняя команду. Лёня допивал кофе и морщился от горечи. Никита крутил камеру, выхватывая последние кадры перед вылетом.
Мирослав сделал шаг назад, но его взгляд всё ещё был прикован к её лицу.
– Я позвоню. - сказал он. Не спросил, не пообещал. Констатировал факт.
– Я знаю.
Объятий нет, слишком людно, слишком на виду. Но перед тем как уйти на посадку, он задерживает взгляд на её лице - долгий, внимательный, запоминающий. Как в первый раз, но теперь без жадности. С нежностью.
Мирослав ушёл, растворившись в группе игроков. Кира видела, как его тёмная голова мелькнула у стоек паспортного контроля, потом ещё раз - уже вдалеке, у входа на посадку. Он не обернулся.
Кира осталась одна в пустеющем терминале. Мимо проходили люди с чемоданами, дети бегали между рядами кресел, уборщица лениво возила шваброй по блестящему полу. А она стояла и слушала, как затихает гул голосов, и думала о том, что впервые за полгода у неё нет расписания на завтра.
Ни бейджей. Ни ключей от практисов. Ни списка забытых контрактов. Ни суеты и беготни. Только тишина и пустота в руках.
Она достала телефон. На экране - их последняя переписка. Его «спокойной ночи» и её «сладких снов». Она смотрела на эти строчки и чувствовала, как пустота в руках начинает заполняться чем-то тёплым, тягучим, похожим на обещание.
Турнир начнётся через два дня.
Она будет смотреть. Он будет играть.
А между ними - четыре тысячи километров и три часа разницы.
Здесь всё было иначе, чем в родном Шереметьево. Неторопливая, педантичная немецкая элегантность. Тихие объявления на двух языках. Люди, которые не бегут, а идут - размеренно, спокойно, будто у них в запасе целая вечность.
У неё этой вечности не было. Только это странное, тягучее состояние между.
Кира смотрела на табло вылетов, где рейс на Эр-Рияд уже горел зелёным статусом «boarding», и думала о том, как странно устроено время. Когда он был рядом - оно сжималось до секунд, пролетало незаметно, оставляя после себя только сожаление, что не успела сказать что-то важное. Когда уходил - растягивалось в бесконечную резиновую ленту, на которой застревали мысли.
Она разжала пальцы, впившиеся в лямку
сумки. Развернулась и медленно побрела к выходу.
Мимо проплывали стеклянные витрины duty free, одинаковые во всех аэропортах мира. Духи, шоколад, алкоголь. Кира скользила по ним взглядом и вдруг остановилась у витрины с мягкими игрушками. Маленький плюшевый олень смотрел на неё стеклянными глазами, и у неё перехватило дыхание.
Она моргнула, отвернулась и пошла дальше.
Выход в город. Прохладный летний воздух Кёльна ударил в лицо, смешанный с запахом влажного асфальта и близкой осени. Кира стояла на тротуаре перед аэропортом, смотрела на небо и пыталась понять, что делать дальше.
Турнир закончился. Работа закончилась. Он улетел.
Она могла вернуться в отель. Собрать оставшиеся вещи. Сесть в такси до аэропорта и улететь в Москву.
Могла.
Но почему-то мысль о московской квартире вызывала странную реакцию. И радость и какая-то вязкая грусть серых панелек.
Кира достала телефон. Пролистала контакты вниз, до самого низа, туда, где хранились номера, которые она не набирала месяцами.
«Мама».
Она смотрела на экран. Палец завис над кнопкой вызова.
Что она скажет? «Привет, я тут в Кёльне, проводила одного парня, который мне очень нравится, и теперь не знаю, куда себя деть»? «Мам, можно я приеду?»? «Я скучаю»?
Она нажала вызов.
Гудок. Второй. Третий.
– Кирочка? - голос мамы был встревоженным, как всегда, когда она звонила не по расписанию. — Привет, родная. Ты чего? Что случилось?
– Ничего, мам. Всё нормально. - Кира запнулась, подбирая слова. - Я просто... у меня турнир закончился. И я подумала...
Пауза. Длинная, как взлётная полоса.
– Ты приедешь? - мамин голос дрогнул, но она старалась держаться ровно.
– Если можно...
– Глупости не говори. - Мама вздохнула, и в этом вздохе было всё: облегчение, усталость и та особая, материнская нежность, которую невозможно подделать. – Когда? Встретить? - я чувствовала, что она улыбается.
– Я не знаю ещё. Я позвоню.
– Хорошо. - пауза. – Кир...
– Да, мам?
– Борщ сварю.
Кира улыбнулась.
– Я люблю тебя, мам.
– И я тебя, дурочка. Звони.
Гудки оборвались. Кира убрала телефон в карман и вдруг почувствовала, как напряжение, сжимавшее плечи последние два часа, начинает медленно отпускать. Она не решила ничего. Она просто сделала первый шаг.
Дорога до отеля заняла полчаса. Кира сидела у окна в пустом вагоне S-Bahn, прижимая рюкзак к груди, и смотрела, как за стеклом проплывают пригороды Кёльна. Аккуратные домики с красными черепичными крышами. Зелёные лужайки. Детские площадки. Другая жизнь, в которой не было турниров, перелётов и людей, от которых сердце заходится где-то в горле.
Она думала о том, что скажет маме.
«Мам, я встретила одного человека. Он странный. Он долго молчит, а когда говорит - говорит не то, что нужно. Он носит в кармане фантик от шоколада, который я дала ему две недели назад. Он умеет видеть вещи, которые другие не замечают. И он за тысячи километров от меня».
«Мам, я, кажется, влюбилась».
«Мам, я не знаю, что делать».
В отеле было тихо. Турнирная суета схлынула, оставив после себя только пустые коридоры и усталых горничных, меняющих бельё. Кира прошла в свой номер, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
На тумбочке у кровати сидел плюшевый оленёнок. Она оставила его здесь утром - не решилась брать с собой в аэропорт, боялась, что это будет слишком. Слишком явно. Слишком уязвимо.
Она взяла его в руки, посмотрела в стеклянные глаза.
– Ну что? - сказала она тихо. – Полетели в Москву? Там мама борщ сварит.
Оленёнок молчал. Но Кире показалось, что он одобрительно наклонил голову.
Кира села на кровать, открыла ноутбук и зашла на сайт авиакомпании.
Кёльн - Москва. Завтра, 11:40. Один билет.
Она нажала «оплатить» и вдруг почувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое, похожее на предвкушение. Она ехала не в пустоту. Она ехала домой.
Вещи собрались за полчаса. Кира укладывала их методично, почти медитативно - джинсы, свитшоты, кроссовки, зарядки. Оленёнок сидел на подушке и контролировал процесс.
Она взяла в руки белую футболку - ту самую, в которой была в день финала. Ткань пахла кондиционером из отельной прачечной, но ей всё равно казалось, что она чувствует тот запах. Запах духов Мирослава. Тот вечер. Гул арены. Свет софитов. Его взгляд, который она поймала через толпу.
Кира сложила футболку и убрала её в самый низ рюкзака. Подальше, но не выкидывать. Не сейчас.
Перед сном она долго смотрела в потолок. В номере было тихо - только кондиционер мерно гудел где-то за стеной. Она думала о том, что завтра будет в самолёте и через несколько часов - сидеть на родной кухне и пить чай из кружки с синими цветочками.
Она думала о том, что он сейчас, наверное, уже в Эр-Рияде. Разбирает вещи. Готовится к матчу. Или не спит, как она, и смотрит в чужой потолок.
В телефоне тихо пискнуло уведомление.
«Долетел. Всё норм. Ты как?»
Кира смотрела на экран, и губы сами расплывались в улыбке.
«Я завтра в Москву. К родителям».
Три точки. Долгая пауза. Потом:
«Хорошо. Отдохни. Я позвоню».
«Жду».
Она убрала телефон на тумбочку, рядом с оленёнком. Повернулась на бок, поджала колени к груди и закрыла глаза.
За окном шумел ночной Кёльн. А Кира лежала в номере отеля и считала часы до встречи с мамой, до запаха борща, до голоса отца.
Кёльн оставался позади.
Впереди была Москва.
А между ними - он.
Но это потом.
Сначала - дом.
Утро.
Она проснулась в пять. Без будильника - просто открыла глаза и поняла, что больше не уснёт. За окном только начинало светлеть, и город просыпался медленно, неохотно, будто тоже не выспался.
Кира приняла душ, оделась, проверила документы. Оленёнок отправился в рюкзак - на этот раз не на дно, а на самый верх, чтобы не помялся.
В холле отеля было пусто. Портье кивнул ей, вернул ключ-карту, пожелал хорошего дня. Она вышла на улицу и вдохнула прохладный утренний воздух, пахнущий мокрым асфальтом и приближающейся осенью.
Такси ждало у входа. Кира забросила рюкзак на заднее сиденье, села сама и назвала адрес.
– До аэропорта, пожалуйста.
Водитель кивнул, и машина плавно тронулась с места.
Кира смотрела в окно на просыпающийся Кёльн. Вот кондитерская, где они ели недавно всей командой. Вот мостик, с которого Мирослав фотографировал её на фоне собора. Вот набережная, где она плакала, а он просто стоял рядом и не знал, что делать.
Город, который стал свидетелем самого трудного и самого важного в её жизни.
Она не знала, увидит ли его снова. Но почему-то ей казалось, что да. Обязательно.
В аэропорту было людно. Кира прошла регистрацию, сдала рюкзак в багаж, оленёнок поехал в багажном отсеке, и она мысленно пообещала ему, что это в последний раз, миновала паспортный контроль и оказалась в чистой зоне.
Кофе оказался отвратительным. Кира пила его маленькими глотками, глядя в огромное окно на взлётную полосу, и думала о том, как странно всё устроено.
Она улетала в Москву не потому что бежала. И не потому что сдавалась. Просто... просто ей нужно было место, где можно выдохнуть. Где не надо быть сильной. Где можно просто быть.
В наушниках заиграла музыка. Плейлист, который она составила ещё в начале турнира, когда всё только начиналось. Она пролистала треки и остановилась на одном.
«Москва. Yanix».
Иронично.
Объявили посадку. Кира поднялась, забросила на плечо ручную кладь и направилась к выходу на посадку.
Самолёт был большим, белым, с логотипом авиакомпании на хвосте. Кира нашла своё место у окна, пристегнулась и закрыла глаза.
Двигатели загудели, набирая мощность. Самолёт вырулил на взлётную полосу, замер на секунду - и рванул вперёд.
Кира смотрела, как земля уходит вниз, как дома становятся точками, как река превращается в серебристую нитку, как облака застилают всё белой ватой.
Кёльн остался где-то там, далеко внизу.
Впереди была Москва.
Она достала телефон. Подумала секунду и написала:
«Взлетела. Целую».
Ответ пришёл через минуту.
«Счастливого пути. Жду тебя. Не скучай».
Она улыбнулась и убрала телефон в карман кресла перед собой.
Четыре часа полёта. Четыре часа, чтобы подумать, выдохнуть и приготовиться к встрече с домом.
Четыре часа, чтобы снова стать просто Кирой.
Родительская квартира на Автозаводской встретила её запахом хлорки и свежеиспечённого хлеба. Мама всегда убиралась перед её приездом - даже если приезд был внезапным и неожиданным, даже если Кира говорила «мам, не надо, я на пять минут», даже если она вообще не говорила, а просто появлялась на пороге с виноватой улыбкой.
– Родная! Худющая какая. - это было первое, что сказала мама, обнимая дочь. - Совсем не кормят там на ваших турнирах?
– Кормят, мам. Я сама...
– То-то я смотрю, сама. Сама себя не кормишь, сама себя не жалеешь. Только работаешь. Проходи давай. - Мама отстранилась, но руки не отпустила, вглядывалась в лицо, словно проверяя, всё ли с её ребёнком в порядке.
Отец сидел в гостиной с газетой. Газета была трёхдневной давности, и он не перевернул страницу уже минут двадцать. Кира подошла, чмокнула его в щёку, пахнущую одеколоном и чем-то родным, старым, домашним.
– Приехала всё-таки. - сказал он.
Это было высшей степенью родительской любви. В переводе с отцовского это означало: «Я скучал, я волновался, я горжусь тобой и ни за что не скажу этого вслух». Но в следующую секунду он не выдержал - шагнул вперёд и тоже обнял её, коротко и крепко, по-мужски, хлопнув по спине.
– Есть хоть будешь? - спросил он, отстраняясь. – Мать целый стол наготовила, уже от еды ломится.
– Буду, пап.
– Тогда идем уже. - махнул он рукой, скрывая смущение. – Чай будешь? Я печенья твои любимые купил.
Они сидели на кухне. Мама наливала чай в те самые кружки с синими цветочками, которые Кира помнила с детства. Трещина на ручке у маминой кружки стала чуть шире, у отцовской - откололся кусочек эмали. Всё течёт, всё меняется, а эти кружки - нет.
Кира смотрела, как пар поднимается над чашкой, закручивается в спирали, тает в воздухе. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Полгода она моталась по Европе, жила в отелях, дышала турнирной пылью, а теперь сидит на той же кухне, где выросла, и чувствует себя одновременно потерянной и найденной.
– Устала. - сказала мама. Это был не вопрос.
— Ещё как. Работа как никак, мам.
– Работа. - эхом повторила мама. – А кроме работы?
Кира молчала, водя ложечкой по кружке. Чай остывал.
– Есть кто-то? - мамин голос был мягким, без давления. Мамы всегда видят. Они просто ждут, когда ты сам захочешь сказать.
Кира подняла глаза от чашки. Мать смотрела на неё спокойно, внимательно, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни осуждения. Только готовность услышать.
– Есть. - смущенно сказала Кира.
И слова потекли сами собой. Про то, как всё начиналось - со странного, пугающего внимания, от которого хотелось спрятаться. Про то, как он смотрел сквозь неё в день финала, и как ей хотелось провалиться сквозь землю. Про то, как он пришёл за ней на набережную и просто обнял. Про то, как они сидели в кофейне в Кёльне и пили один энергетик на двоих.
Мама слушала молча, не перебивая, только кивала, иногда ругала её за то, что пьет энергетики и питается одним шоколадом. Когда Кира закончила - выдохлась, выговорилась, опустошила себя до дна. Мама налила ей ещё чаю и сказала:
– Далеко он?
– Он игрок. - сказала Кира. – Профессиональный. Из команды, с которой я работаю. Сейчас на турнире в Саудовской Аравии. Вернётся в Белград скоро, живет там.
– Далеко. - согласилась мама. – Но далеко - не навсегда. Главное, чтобы ждать стоило.
– Стоит. - сказала Кира.
Мама помолчала, помешивая чай. Потом подняла глаза на дочь.
– А ты его любишь?
Кира замерла. Это слово - такое простое и такое сложное. Она произносила его сотни раз: «люблю маму», «люблю горький шоколад», «люблю этот сериал». Но сейчас, в контексте него, оно звучало иначе. Весомее. Страшнее.
– Я не знаю. - честно ответила она. – Я никогда не была влюблена. По-настоящему. Я не знаю, как это должно чувствоваться.
Мама улыбнулась той особенной, материнской улыбкой, которая понимает больше, чем все слова на свете.
– Когда любишь, ты это знаешь. - сказала она. – Тебе не нужно гадать. Ты просто смотришь на человека и понимаешь: вот оно. Вот ради чего. Даже если он далеко. Даже если вы разные. Даже если страшно.
Кира смотрела на мать, на её седые нити в волосах, на морщинки у глаз, на спокойные, уверенные руки, держащие чашку. Она вдруг остро, почти физически осознала, что мама - тоже кого-то ждала. Всю жизнь. Отца из командировок, из рейсов, из бесконечных «я буду через час». И дождалась.
– Я по нему скучаю. - тихо сказала Кира. – Так сильно, что иногда не могу дышать.
– Вот видишь. - кивнула мама. – Ты уже знаешь.
Пауза повисла в воздухе, тёплая и тягучая, как мёд.
– А что мне делать? - спросила Кира. – Он там, я здесь. У него турниры, у меня работа. Хоть я и работаю с его командой, вижусь каждый день. Но это не то. Как это вообще работает?
– Никто не знает, как это работает. - пожала плечами мама. – Это не математика. Тут нет формул. Есть только два человека, которые хотят быть вместе. Если хотите - будете. А если нет - тут ничего не поможет.
Она помолчала, потом добавила:
– Ты же к нему поехать хочешь? Я вижу.
Кира уставилась в чашку.
– Я не знаю, мам. Это безумие. Просто взять и приехать без предупреждения? А вдруг он не рад будет? Вдруг у него там свои планы? Вдруг я всё испорчу?
– А вдруг обрадуется? - парировала мама. – А вдруг он тебя ждёт? А вдруг это именно то, что нужно?
Она протянула руку через стол и накрыла ладонь дочери своей.
– Слушай, Кир. Я твоя мама, я имею право давать советы. Так вот: не бойся. Всю жизнь бояться будешь - так и проживёшь в страхе. А жизнь одна. Если он тебе дорог - езжай. Хуже точно не будет. А будет лучше - так ты потом спасибо скажешь.
Кира смотрела на мать и чувствовала, как комок подступает к горлу.
– Ты правда так думаешь?
– Правда. - Мама улыбнулась. – А теперь давай чай пить, а то совсем остыл
И поняла, что это правда.
После разговора Кира прошла в свою комнату. Она знала, что ничего не изменится - мама всегда оставляла всё как есть. Но то, что она увидела, заставило её замереть на пороге.
Всё было точно так же, как в день её отъезда полгода назад. Идеальный порядок, вытертая пыль, свежее постельное бельё. Но главное - стены.
Они были всё теми же. Её стены. Её история.
Над письменным столом висел постер трека «5 минут назад» - тот самый, с росписью PHARAOH'а и Boulevard Depo, купленный на первом в жизни концерте за триста рублей. По соседству - плакат с Lil Peep'ом. Рядом - плакат с сериалом «Ривердейл», подаренный одноклассником на день рождения. Чуть выше - коллаж из фотографий с выпускного, где все они ещё были такими молодыми, такими наивными.
Но больше всего было плакатов, посвящённых киберспорту. NaVi 2021 года - тот самый состав, который она боготворила в пятнадцать лет. Virtus.pro с золотыми медалями. Team Spirit ещё до того, как они стали чемпионами. И отдельно, в самой середине стены - большой постер с автографами, которые она собирала годами на турнирах, где была просто зрителем, а не частью команды.
Кира медленно прошла в комнату, провела пальцем по краю постера с NaVi. Тогда, несколько лет назад, она мечтала быть на сцене. Мечтала играть, побеждать, чувствовать этот адреналин. Жизнь распорядилась иначе. Но теперь, глядя на этот постер, она вдруг поняла: она не жалеет.
Потому что если бы всё сложилось иначе, она никогда не встретила бы его в такой обстановке. Мирослав для Киры был лишь врагом, а не тем, кем он является ей сейчас.
Кира разобрала рюкзак. Белую футболку повесила в шкаф, подальше от глаз. Оленёнка поставила на полку, рядом со старыми мягкими игрушками - по соседству с потрёпанным псом по кличке Барбос и зайцем с оторванным ухом.
– Знакомьтесь. - шепнула она игрушкам. – Это новый член семьи. Не обижайте.
Она замерла на секунду, оглядывая комнату. Всё те же обои в цветочек, которые она ненавидела в подростковом возрасте, а теперь казались такими родными. Всё та же люстра с хрустальными подвесками, которая тихо звенела, когда было открыто окно. Всё то же окно, выходящее во двор, где она училась кататься на велосипеде, а потом - целоваться с мальчишками в подворотне.
Ностальгия накрыла с головой. Кира села на кровать, прижала к груди подушку и позволила себе просто быть. Быть здесь. Быть дома.
EWC начался.
Кира сбилась с режима, перестала понимать, где день, где ночь. Она засыпала под его сообщения и просыпалась от звонков. В её телефоне появилась новая привычка - проверять разницу во времени с Эр-Риядом быстрее, чем смотреть на часы.
Кира смотрела трансляции. Не как фанатка, не как аналитик, не как бывший игрок, которым она когда-то была. Она смотрела как человек, для которого на карту поставлено всё. Каждый его фраг, каждый выигранный клатч, каждый момент, когда камера выхватывала его лицо - сосредоточенное, спокойное, почти отстранённое.
Она искала в этом лице следы усталости. Находила. И чувствовала, как внутри разрастается глухое, тянущее беспокойство.
Они созванивались каждый вечер. Это стало ритуалом, якорем, точкой опоры в сутках, которые без турнирной рутины потеряли форму.
Мирослав звонил после игр. Уставший от постоянного напряжения, от бесконечных «дай смок на б» и «он на миде». Но он звонил. Всегда. Даже когда они проиграли первую игру. Даже когда он был зол на себя так, что готов был разбить клавиатуру. Даже когда Влад заглядывал в комнату и шептал «интервью через пять минут, Мир, давай быстрее».
Он находил время. Десять минут. Пять. Иногда просто молчал в трубку, и она слышала его дыхание, и этого было достаточно.
– Расскажи что-нибудь. - просил он.
И Кира рассказывала.
О том, как мама учила её печь пирожки, а у неё всё равно начинка вылезала, и пирожки получались кривыми, подгоревшими, но мама всё равно хвалила. О том, как отец чинит старый велосипед в гараже и никого не подпускает к инструментам, потому что «у каждого мужика должен быть свой гаражный отдых». О том, как нашла в шкафу свои старые школьные тетради и полночи перечитывала, ужасаясь почерку и наивности.
Он слушал. Задавал вопросы - странные, неожиданные, нелогичные. Не те, которые задают из вежливости, а те, которые задают, когда действительно хотят узнать.
– А с чем пирожки любишь?
– С вишней. Определённо.
Пауза. Потом его голос - тише, теплее:
– Запомнил.
– А велосипед какой марки?
– «Урал». Ему лет сто, наверное. Папа говорит, ещё дед на нём ездил.
– У нас во дворе тоже был такой. Синий. Я в детстве упал с него, разбил колено. Бабушка мазала зелёнкой, жалея меня.
Кира замерла. В трубке - тишина, только его дыхание. Она боялась спугнуть этот момент, боялась, что он сейчас замкнётся, уйдёт в своё привычное молчание.
Но он не ушёл.
– Я больше никогда не видел тот велосипед. Не знаю, куда он делся.
Это был первый раз, когда он добровольно рассказал что-то о своём прошлом. Крошечная, неприметная деталь. Воспоминание о разбитом колене и бабушкиных причитаниях. Но она знала, чего ему стоили эти пять слов. И у неё внутри разливалось тепло - медленно, густо, как мёд.
Он помолчал, и Кира услышала в его дыхании что-то новое, какое-то давнее, вытащенное на свет воспоминание.
– Я же раньше футболом занимался. В детстве. Постоянно весь в зелёнке был. Синяки, ушибы, ссадины - это было нормой. Мать уже перестала пугаться, только вздыхала каждый раз: «Опять?» А один раз перелом был. Серьёзный. Ногу сломал на тренировке, неудачно упал после подката. Мать тогда так нервничала, что сама в больницу с давлением попала. Я себя потом долго виноватым чувствовал.
Кира замерла. В трубке - тишина, только его дыхание. Она боялась спугнуть этот момент, боялась, что он сейчас замкнётся, уйдёт в своё привычное молчание. Но он не ушёл.
– Да ну? - выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал легко, не спугнуто. – Никогда бы не поверила, что ты футболом занимался. Так и не скажешь. Вроде на вид спокойный парень, вечно в себе, анализируешь всё, а тут такие подробности. Я думала, ты только в CS существовал. Что родился уже с мышкой и клавой руках.
Он хмыкнул - коротко, почти неслышно.
– Нет, до мышки был мяч. И поля. И беготня до седьмого пота. - пауза. – Знаешь, а ведь в футболе то же самое, что в CS. Команда. Стратегия. Моментальное решение. И везде нужно чувствовать, где противник окажется через секунду.
– И где же ты сейчас чувствуешь противника? - спросила Кира, улыбаясь в темноту своей комнаты.
– Пока не знаю. - честно ответил он. – После выигранного турнира голова пустая. Только ты там иногда появляешься.
Она замерла, чувствуя, как по щекам разливается тепло.
– Это хорошо или плохо?
– Хорошо. - твёрдо и без сомнений. – Это единственное хорошее.
Он снова замолчал, и Кира слышала его дыхание - ровное, спокойное, уставшее.
– А ещё в футболе. - продолжил он неожиданно. – Был у нас тренер, старый дед. Всё время говорил: «Играй головой, но сердце не выключай». Я тогда не понимал, что это значит. Думал, сердце - это слабость, ошибки, неверные решения. А теперь... теперь, кажется, начинаю понимать.
– И что же ты понял?
– Что без сердца ты просто машина. А машина может выигрывать турниры, но не может... - он запнулся, подбирая слово. – ...не может чувствовать, что кто-то ждёт. Что есть ради чего просыпаться после поражения.
Кира молчала, боясь разрушить этот момент. Он говорил. Сам. Добровольно. Впервые за всё время.
– Ты ждёшь? - спросил он вдруг прямо.
– Жду. - ответила она. – Каждый вечер. Каждый звонок.
– Хорошо. - выдохнул он, и в этом выдохе было столько облегчения, сколько она не слышала никогда. – Тогда я спокоен.
В одну из ночей, после особенно обидного поражения, его голос в трубке звучал глухо, выжженно. Будто он не играл, а работал на износ, в минус, в долг.
– Я сегодня намудрил в клатче. - сказал он. – Серёга молчит, но я знаю, что он думает.
– И что ты думаешь сам? - спросила Кира. Не упрашивала, не утешала. Просто спросила.
Пауза. Долгая, тягучая.
– Думаю, что без тебя в зале - не так. Привык, что ты где-то там. На периферии, где-то рядом, под рукой. - его голос дрогнул - совсем чуть-чуть, почти незаметно. – А теперь пусто.
У неё перехватило дыхание. Она смотрела в потолок своей детской комнаты, на светящиеся звёзды, которые клеила ещё в школе, и чувствовала, как по телу разливаются разные чувства.
Это было не то признание, о котором пишут в романах. Никакой романтики. Никаких красивых слов. Только факт. Только правда. Самая честная, самая страшная.
– Я здесь. - тихо сказала Кира. – Даже если не видно.
– Знаю. - Пауза. – Спасибо.
Они не говорили «скучаю». Это слово висело между ними в каждом вздохе, в каждой паузе, в каждом «алло» в начале разговора и «пока» в конце. Оно не требовалось произносить вслух. Оно и так заполняло всё пространство.
После этого разговора Кира долго не могла уснуть. Она лежала на спине, смотрела в потолок и думала о пустоте. О том, как он сказал это слово - «пусто». Без пафоса, без надрыва. Просто констатировал факт, как будто говорил о погоде или тактике на следующую карту.
Она думала о его квартире в Белграде, которую никогда не видела, но уже представляла. Пустые стены. Монитор на столе. Окно, закрытое темными шторами. Плед, сбившийся в комок на диване. И ни одной живой души в радиусе нескольких тысяч километров, кроме тиммейтов, которые видели в нём только игрока.
Она думала о том, что пустота - это не всегда отсутствие. Иногда это огромное, зияющее пространство, которое требует заполнения.
Она проснулась в три часа ночи.
Не от шума, не от кошмара - просто открыла глаза и поняла, что больше не спит. В комнате было тихо, только старые напольные часы в коридоре мерно отсчитывали секунды, как сердцебиение спящего дома.
Кира лежала на спине, глядя на потёртый постер NaVi 2021 года на стене, она поняла: ждать больше нечем.
Она не ждала - она уже приняла решение. Оно созрело где-то глубоко, без слов, без долгих размышлений. Просто в какой-то момент стало очевидным, как таблица умножения, как дважды два.
Она не писала ему. Не спрашивала разрешения. Просто открыла сайт авиакомпании и купила билет.
Москва - Белград.
Билет в один конец.
Проведя еще несколько дней в Москве. Рано утром она собирала рюкзак молча, сосредоточенно, как перед важным турнирным днём. Мама заглянула в комнату, увидела её спину, рюкзак на кровати и тихо закрыла дверь. Отец делал вид, что читает книгу, но в его руках она подрагивала, и он ни разу не перевернул страницу.
Кира взяла паспорт. Зарядку. Ту самую белую футболку, в которой была в день финала. Она не знала, зачем - просто рука сама потянулась к ней, к этой ткани, хранящей память о самом тяжёлом и самом важном дне в её жизни.
И поверх всего, в самый дальний угол рюкзака, она положила плюшевого оленёнка.
Он сидел на полке две недели - с того самого вечера в Кёльне, когда она поставила его на тумбочку, чтобы он «смотрел» на неё. Его стеклянные глаза блестели в утреннем свете, и в этом взгляде не было упрёка. Только тихое, терпеливое ожидание.
Кира взяла его в ладони, ощутила знакомую мягкость плюша и вдруг улыбнулась.
– Полетели. - шепнула она. – К тому, кто подарил тебя мне.
Она застегнула рюкзак и на секунду замерла, оглядывая комнату. Книжные полки, заставленные старыми учебниками. Письменный стол, за которым она корпела над домашними заданиями. Потёртый постер
В прихожей её ждала мама. Она стояла у вешалки, сжимая в руках шарф - тот самый, синий, вязаный, который Кира носила ещё в школе. Мама молча намотала его ей на шею, расправила складки, поправила концы.
– На улице август и плюс двадцать. - сказала Кира.
– Ничего, возьми его с собой. - ответила мама. - Пусть он будет напоминать тебе о нас, и мало-ли... Вдруг похолодает?
Этот жест был старше, чем сама Кира. Проводы в школу. Проводы в летний лагерь. Проводы в первую взрослую поездку. Теперь - проводы в Белград, к человеку, которого мама никогда не видела.
– Тот самый далёкий знает хоть? - спросила мама.
– Тот самый далёкий не знает.
– Тогда лети. - Мама помолчала, и в её глазах блеснуло что-то влажное. – И не глупи там.
Кира обняла её крепко, вдыхая запах домашнего хлеба и ванили. Запах детства. Запах дома.
– Я не глупая, мам.
– Знаю. - мама погладила её по спине, как в детстве. – Все равно волнуюсь.
Кира попрощалась с отцом. Мягко обняв его, он сказал свою любимую фразу:
– Будь аккуратна, доченька. Люблю тебя.
- Хорошо, пап. Люблю вас тоже, буду стараться чаще вас навещать. Не скучайте без меня!
Она вышла за дверь, не оглядываясь. Если оглянуться - можно передумать. А передумывать она не собиралась.
Самолёт приземлился в семь утра по местному времени.
Кира почти не спала всю ночь - смотрела на карту полёта на экране перед креслом, как маленькая светящаяся точка медленно ползла через границы. Москва - позади. Минск - пролетели. Варшава - осталась где-то слева. Километр за километром. Ближе. Ещё ближе.
Она взяла такси до района, который он скинул когда-то просто так, без подтекста. «Чтобы знала».
Теперь она знала.
Белград встречал её серым небом и мокрым асфальтом. Прохладно, но не холодно. Воздух пах влажностью, которая появляется ближе к осени, выхлопными газами и чем-то неуловимо чужим - той особенной смесью, которая есть у каждого города, его невидимым паспортом.
Кира смотрела в окно машины на проплывающие мимо дома. Вывески на кириллице, которая почти не отличалась от русской, но всё равно была другой. Кофейни. Пекарни. Старые трамваи, гремящие на поворотах.
Она не боялась. Не волновалась. Она просто ехала.
Такси остановилось у многоэтажки с облупившейся краской на двери подъезда. Кира расплатилась, вышла на тротуар и подняла голову. Седьмой этаж.
Она стояла перед домофоном и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое, тягучее, почти болезненное. Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
В рюкзаке за спиной лежал плюшевый оленёнок и шарф. На теле весит та белая футболка. В кармане - билет в один конец.
Она нажала кнопку.
Гудок.
Второй.
Третий.
– Кто? - голос в динамике был хриплым, сонным, недовольным. Его голос. Самый родной на свете.
Кира открыла рот - и звук не вышел. Она сглотнула, сделала вдох.
– Это я. - выдохнула она. – Сюрприз.
Тишина.
Такая долгая, что она успела испугаться. Успела представить, как он сейчас скажет «я занят» или «ты чего, с ума сошла» или просто повесит трубку. Успела пожалеть, что не написала, не предупредила, не дала ему времени подготовиться.
А потом - щелчок замка.
Лифт был слишком медленным. Кира рванула к лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и только на втором пролёте поймала себя на том, что бежит, как сумасшедшая, с рюкзаком за спиной, в котором лежит плюшевый оленёнок, и это самое безумное, что она делала в своей жизни.
Пятый этаж. Дверь распахнута.
Он стоял на пороге - взлохмаченный, в старой растянутой футболке, которую она видела на нём сотню раз, когда они общались по звонку, что он не сильно любил. Под глазами - тёмные круги, на лице - смесь шока, неверия и чего-то такого светлого, такого настоящего, что у неё перехватило дыхание.
– Ты... - его голос сорвался. Он смотрел на неё так, будто она была призраком. Будто не верил своим глазам.
– Я. - кивнула Кира. И улыбнулась. – Привет.
Он не двигался. Смотрел на неё, на румянец на щеках, на рюкзак за плечами, на глаза - и не мог поверить.
– Как ты...
– Самолётом. - она пожала плечами, и в её голосе дрожал смех. – Знаешь, такие большие железные птицы. Летают. Я купила билет и прилетела.
Он всё ещё не двигался. Кира чувствовала, как внутри неё разрастается тёплая, пугающая пустота. А вдруг он не рад? Вдруг он не хотел? Вдруг это слишком - просто взять и приехать, без спроса, без приглашения?
– Ты... - он снова начал, и на этот раз в его голосе прорезалось что-то твёрдое. – Ты дурочка. Самая настоящая дурочка.
Она замерла.
А потом он сделал шаг вперёд, и она оказалась в его руках - крепко, до хруста, так, что рюкзак сполз с плеча и с глухим стуком упал на пол. Он прижимал её к себе, прятал лицо в её волосы, и она чувствовала, как он дрожит.
– Дурочка. - повторил он, и в его голосе уже не было твёрдости. Было что-то надломленное, счастливое, невозможное. – Я же... я же с ума схожу. Каждую ночь.
Кира обняла его в ответ. Зарылась пальцами в его футболку, вдохнула запах его кожи. Он пах сном, усталостью и чем-то неуловимо родным - тем особенным, личным, что бывает только у одного человека во всём мире.
Ей казалось, что она падает - но не в пропасть, а домой.
– Я тоже. - шепнула она. – Поэтому я здесь.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. В его глазах - красные прожилки, тени бессонницы и тот самый свет. Который она видела только раз - в Кёльне, в парке, когда он смотрел на неё и улыбался.
– Надолго? - спросил он. В его голосе - надежда, которую он даже не пытался скрыть.
– Не знаю. - честно ответила Кира. – Билет обратно не брала.
А потом уголки его губ дрогнули в той самой, редкой, неумелой улыбке.
– Понял. - сказал он просто. – Заходи.
Кира перешагнула через упавший рюкзак, через порог, через все четыре тысячи километров, что были между ними. Она перешагнула через свой страх сделать первый шаг, через годы сомнений и неуверенности, через все «а вдруг» и «а если нет».
Она перешагнула и оказалась внутри.
Его квартира была маленькой, светлой и почти безликой. На столе - большой монитор и пустая чашка из-под кофе. На диване - пестрый плед. В углу - гантели и коврик для йоги, которые, судя по виду, не использовались как минимум месяц.
В этой квартире не было следов жизни. Только следы существования.
Кира огляделась, и у неё сжалось сердце. Всё здесь говорило о человеке, который живёт на чемоданах. Который не обустраивает быт, потому что не уверен, что это его - надолго. Который всегда готов сорваться, уехать, исчезнуть.
– Ты здесь... один? - спросила она.
– Да. - кивнул Мирослав. – Снимаю. Временное жильё. Пока так.
«Пока так».
Два слова. Два слова, которые сказали ей больше, чем все его молчания за последние недели. Он не строил планов. Не обустраивал пространство. Не пускал корни.
Потому что корни - это риск. Это уязвимость. Это то, что делает тебя доступным для боли.
Кира прошла вглубь комнаты, выглянула в крошечный коридор, заглянула на кухню. Всё то же самое - минимализм, функциональность, ни одной лишней детали. Даже на холодильнике ничего - ни магнитиков, ни записок, ни фотографий.
– Слушай. - сказала она, возвращаясь в комнату. – Я тут подумала... Мне, наверное, нужно будет снять квартиру. Пока я в Белграде. Найти что-нибудь поблизости, чтобы не мешать тебе и вообще...
Она говорила и сама не верила в то, что говорит. Мысль о том, чтобы искать сейчас квартиру, договариваться с хозяевами, подписывать какие-то бумаги - это было последнее, чего ей хотелось. Но она боялась. Боялась показаться навязчивой, бояться, что он подумает, будто она въезжает в его жизнь без спроса.
Мирослав смотрел на неё, и на его лице появилось то самое выражение - смесь недоумения и лёгкой обиды, которое она видела у него только раз, когда она назвала его трусом на набережной.
– Что? - спросила она, чувствуя себя неуверенно.
– Ты серьёзно?
– Ну... да. Я не хочу тебе мешать. Ты привык жить один, у тебя режим, тренировки, тебе нужно пространство. А я тут со своим рюкзаком и оленёнком...
Он шагнул к ней. Остановился почти вплотную.
– Кира.
– Что?
– Ты приехала из Москвы в Белград. Без предупреждения. С плюшевым оленем в рюкзаке. Потому что скучала.
– Ну... да.
– И теперь ты говоришь мне, что хочешь снять квартиру? Чтобы не мешать?
Она открыла рот, чтобы ответить, но он не дал.
– Ты мне не мешаешь. - его голос был тихим, но очень твёрдым. – Ты вообще не можешь мне мешать. Ты - единственное, что не мешает.
Кира замерла.
– Я не знаю, как это объяснить. - продолжил он, и в его глазах было что-то новое - какая-то отчаянная, непривычная для него искренность. – Я не умею говорить красиво. Не умею подбирать слова. Но я знаю одно: когда тебя нет, мне пусто. Когда ты есть - даже если ты просто сидишь в углу и молчишь - мне... нормально. По-настоящему нормально.
Он провёл рукой по волосам, взъерошил их - жест, который Кира уже выучила как признак того, что он волнуется.
– У меня здесь диван раскладывается. Я здесь, ты на кровати в спальной . - добавил он, кивнув на тот самый сбитый плед. – Не отель, конечно, но пережить можно. Если ты, конечно... - он запнулся. – ...если ты захочешь остаться.
Кира смотрела на него. На этого человека, который год назад пугал её до дрожи. Который следил за ней, анализировал, преследовал. Который потом сломался на набережной, признавая свою вину. Который звонил ей каждую ночь из Эр-Рияда, потому что без неё было «пусто».
И который сейчас стоял перед ней в своей пустой квартире и предлагал остаться.
– А ты точно не против? - спросила она тихо. – Я могу готовить. Ну, в пределах разумного. И убираться. И вообще...
Он не дал ей договорить. Шагнул вперёд и обнял её - крепко, как тогда на набережной, но теперь в этом объятии не было боли и отчаяния. Была только благодарность.
– Дурочка. Самая настоящая дурочка.
– Ты уже говорил.
– И ещё скажу.
Она рассмеялась, уткнувшись носом в его футболку. Пахло от него сном, усталостью и чем-то неуловимо родным - тем особенным, личным, что бывает только у одного человека во всём мире.
– Значит, остаюсь?
– Остаёшься.
Кира посмотрела на него - на этого человека, который всю жизнь жил в режиме «пока так». Который умел анализировать, просчитывать, побеждать - но не умел оставаться. Который боялся осесть, боялся привязаться, боялся, что однажды всё, что он построит, рухнет.
– Я приехала, - тихо сказала она. – Теперь не «пока так».
Он замер. Смотрел на неё долгим, немигающим взглядом. Его лицо было непроницаемым - но глаза выдавали. В них металась буря: неверие, надежда, страх, благодарность.
– Я понял. - наконец сказал он.
И это было всё.
Кира скинула рюкзак на пол, рядом с брошенным пледом. Подошла к окну, раздвинула занавески. Яркий белградский свет хлынул в комнату, высветил пылинки в воздухе, лёг на пустой стол, на пустую чашку, на его напряжённые плечи.
– Здесь нужно что-то живое. - сказала она. –
Цветок. Или кота.
– Я подумаю. - ответил он.
Она обернулась. Он стоял в двух шагах, смотрел на неё так, будто всё ещё не верил, что она здесь, что это не сон, не галлюцинация от недосыпа.
– Ты не спишь. - сказала Кира. Это был не вопрос.
– Не могу. - признался он. – Когда выключаю свет, в голове начинается... всякое. Лучше работать.
– Теперь будешь спать. - сказала она. – Я здесь. Буду следить.
Уголки его губ снова дрогнули. Улыбка всё ещё давалась ему с трудом, но он пытался. Ради неё.
– Хорошо. - сказал он. – Буду.
Они стояли в центре этой маленькой, временной, чужой квартиры, и она вдруг переставала быть временной.
Потому что Кира приехала.
Потому что её рюкзак валялся на полу, и из него торчал край синего вязаного шарфа, который зачем-то намотала на неё мама.
Потому что в самой глубине, под разными вещами лежал плюшевый оленёнок с огромными глазами.
Кира достала его и молча поставила на подоконник, лицом к окну. Пусть смотрит. Пусть привыкает.
Мирослав смотрел на игрушку, потом на неё, потом снова на игрушку. И в его взгляде было что-то такое... беззащитное. Детское почти.
– Ты его привезла. - сказал он. Не спросил - констатировал факт, будто увидел самое невозможное доказательство того, что всё происходящее - реальность.
– Он скучал. - ответила Кира, поправляя оленёнку ухо, которое слегка завернулось во время перелёта. – И потом, он же копия меня. Значит, ему тоже здесь место.
Мирослав не ответил. Он просто смотрел на неё, на игрушку, на этот странный, тёплый хаос, который она привезла с собой в его пустую, стерильную квартиру. И в его глазах медленно, с трудом, но всё же проступало что-то новое - то, чего Кира никогда не видела раньше.
– Знаешь. - сказал он вдруг тихо. – Я ведь никогда не думал, что это может быть так.
– Что - так?
– Вот это всё. - он обвёл рукой пространство между ними. – Кто-то приезжает. Просто так. Без причины. Без выгоды. Потому что скучал.
Кира подошла ближе. Остановилась в шаге, глядя ему в глаза.
– Ты серьёзно думаешь, что мне нужна причина?
– Я стратег. - усмехнулся он уголком губ. – Мне всегда нужна причина. Причина для всего. Для каждого действия, каждого слова, каждого взгляда. А тут... - он покачал головой. – Я не могу найти логику. Не могу просчитать. И это... это странно. И хорошо.
– Может, не всё нужно просчитывать. - тихо сказала Кира. – Может, некоторые вещи просто... есть.
Он смотрел на неё долго-долго. Так долго, что она успела рассмотреть каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждый миллиметр этого лица, которое стало для неё важнее всех карт и стратегий на свете.
– Наверное. - наконец сказал он. – Наверное, я только начинаю это понимать.
За окном шумел Белград. Где-то вдалеке гудела машина, кричали дети, играла музыка - город жил своей обычной, негероической жизнью. А здесь, в маленькой квартире на седьмом этаже, начиналось что-то новое.
7,5к слов!
чтооо :0
самая длинная глава.
надеюсь, она стоила ваших ожиданий
спасибо, что читаете, комментируйте, ставите звездочки.
Ваша отзывчивость - лучшее топливо для написания следующих глав.
❤️