Блок 502

Утро в Секторе-4 не принесло облегчения. Костя открыл глаза, когда серый рассвет едва коснулся панорамных окон гостиной. Тело отозвалось глухой, ноющей болью — диван, на котором он провел ночь, был слишком коротким и жестким для его роста. Мышцы спины, привыкшие к физическим нагрузкам, теперь казались налитыми свинцом, а в голове все еще эхом отдавались вчерашние крики Арины.

Он сел, растирая лицо ладонями. Подавленность навалилась на него вместе с тишиной этого идеального дома. Костя чувствовал себя здесь не спасателем, а неисправным механизмом, который заперли в кладовке.

На кухне он обнаружил скудный паек, который сотрудники корпуса доставили накануне: пакет молока, немного безвкусных мюсли и пара яиц. Никакой домашней яичницы с беконом, никакого запаха свежего хлеба. Все здесь было функциональным, холодным и чужим.

Костя методично, почти на автомате, приготовил завтрак. Он сложил все на поднос, добавив чашку кофе, который пах скорее химией, чем зернами, и направился к спальне. Он хотел извиниться. Хотел просто увидеть её лицо без маски ярости.

Костя вошел в спальню бесшумно, стараясь не задеть дверной косяк подносом. В комнате пахло лесом и ночной прохладой. Он поставил завтрак на тумбочку и присел на край матраса. Глядя на разметавшиеся по подушке волосы Арины, он почувствовал, как сердце сжимает знакомая вина.

Он протянул руку и едва касаясь, мягко провел ладонью по её плечу.

— Арин... — тихо позвал он.

Арина вздрогнула и резко открыла глаза. В её взгляде не было утренней нежности — только колючее раздражение. Она села, сбрасывая его руку.

— Какого черта ты меня будишь, Костя? — грубым и хриплым спросонья голосом бросила она, потирая лицо. — Я легла три часа назад.

Костя не отстранился, лишь виновато опустил голову.

— Прости. Я просто... хотел принести завтрак. И сказать, что вчера я был полным идиотом. Я был не прав, Арин. Снова.

Арина посмотрела на скудную порцию омлета и чашку кофе, а затем снова на него. Её гнев медленно сменился тяжелой, изматывающей усталостью.

— «Снова», Кость? — она горько усмехнулась. — Ты понимаешь, что я слышу это каждую неделю? Все три года, что мы вместе. Я устала от твоей ревности. Ты ревнуешь меня к напарникам, к официантам, к каждому фонарному столбу, который на меня «не так посмотрел». Я думала, что здесь, в этом аду, ты наконец поймешь, что мне не до интрижек. Но ты даже здесь умудрился устроить сцену из-за того, что я просто выжила.

— Я просто боюсь тебя потерять, — глухо отозвался он. — Особенно здесь, когда этот Волков...

— Опять! — Арина вскинула руки. — Опять ты за своё! Три года я доказываю тебе свою верность, а ты всё еще ищешь подвох. Мне нужно спокойствие, Костя, а не клетка с твоими подозрениями.

В комнате повисла тяжелая тишина. Костя хотел что-то ответить, но в этот момент телефон Арины на тумбочке завибрировал, едва не свалив чашку с кофе. На экране высветилось: «Маришка».

Арина быстро схватила трубку, надеясь услышать хоть каплю сочувствия от подруги.

— Да, Марин? — быстро ответила она.

— Аришка-а! Приветик! — голос Марины в динамике звучал так звонко и беззаботно, что Арина невольно отстранила телефон от уха. — Слушай, я чего звоню: мы тут с Настей и Максом решили, что в субботу надо повторить! Тот ресторан перед вашим отъездом был просто отпад. Мы так круто погуляли, Костя такие анекдоты травил, я до сих пор смеюсь, как вспомню! Ну как вы там в своем новом управлении? Уже обжились?

Арина застыла. Она смотрела на Костю, который сидел рядом — хмурый, небритый, виноватый. Он не травил никаких анекдотов. Он не был в ресторане.

— Марин... какой ресторан? — шепотом спросила Арина, чувствуя, как холодный пот прошибает спину.

— Ну ты даешь! Совсем заработалась в своей секретке? — Марина хихикнула. — В среду! Перед тем, как вы на вокзал поехали. Ой! Снова опаздываю! Я такого парнишку интересного встретила, как вернусь обязательно расскажу! Ладно, давай, целую, Косте привет! Ждем фоток из новой квартиры!

Арина медленно опустила руку с телефоном. Экран погас, но в ушах всё еще звенел этот невыносимо счастливый, беззаботный голос Марины. Она замерла, глядя в одну точку перед собой, чувствуя, как внутри всё леденеет от липкого, необъяснимого ужаса.

— Костя... — она медленно повернула голову и растерянно посмотрела на него. — Ты слышал?

Костя сидел на краю кровати, не шевелясь. Он слышал каждое слово. Каждое фальшивое воспоминание о «ресторане», «анекдотах» и «радостном отъезде». Его лицо, еще минуту назад выражавшее вину и ревность, теперь превратилось в маску из чистого, первобытного непонимания.

— Она сказала... что я травил анекдоты в среду, — глухо произнес он, глядя на свои ладони. — В среду мы были в том подвале, Арина. В среду я выбивал дверь, чтобы найти тебя. Почему она это говорит? Она... она сошла с ума?

— Я не знаю, — прошептала Арина. Её сердце забилось в горле, ударяя по ребрам. — Она смеялась, Кость. Она была... по-настоящему уверена, что мы пили шампанское. Но этого не было! Мы бежали!

Паника, копившаяся внутри, внезапно прорвалась наружу. Арина резко вскочила с кровати, отшвырнув телефон на смятое одеяло. Ей стало нечем дышать в этой стерильной, идеальной спальне. Ей нужны были ответы. Прямо сейчас.

— Лёша... — выдохнула она.

Не обуваясь, в одной длинной майке и коротких шортах, Арина выбежала из спальни. Она пронеслась через гостиную, рванула на себя входную дверь и выскочила на улицу.

Холодная утренняя роса на траве мгновенно обожгла её босые ступни, но она этого не заметила. Она бежала через дорогу, к дому напротив, который всё еще кутался в остатки тумана.

— Волков! — закричала она, вбегая на крыльцо и принимаясь колотить кулаками в темное дерево двери. — Алексей! Выходи! Что вы с ними сделали?!

Костя выскочил на крыльцо их дома вслед за ней. Он смотрел на её тонкую фигурку, бьющуюся в закрытую дверь Алексея, и чувствовал, как мир, который он пытался защитить, окончательно рассыпается в пыль.

Дверь открылась не сразу. Послышался шорох, звук босых ног по ламинату, и наконец замок щелкнул. На пороге появился Алексей. Он выглядел помятым: волосы всклокочены, глаза полуприкрыты, на нем были только свободные домашние штаны. Он щурился от утреннего света, явно не понимая, почему его напарница колотит в дверь на рассвете, да еще и в таком виде.

— Арина?.. — он замер, оглядывая её босые ноги на холодном крыльце и Костю, который застыл позади неё с видом человека, готового убивать. — Что случилось? «Грид»? Датчики молчали...

— Впусти нас, — выдохнула Арина, проталкиваясь мимо него в прихожую.

Алексей отступил, пропуская их. В его доме пахло так же, как в их «семейном гнездышке» — свежим кедром и чистотой, но здесь царил идеальный, почти пугающий порядок.

— Объясните толком, что происходит, — Алексей закрыл дверь и обернулся к ним, пытаясь проснуться. Его вены на руках едва заметно пульсировали тусклым светом — автоматическая реакция на их взвинченное состояние. — Кто-то напал?

— Марина звонила, — Арина резко развернулась к нему, её голос срывался. —Она смеялась, Лёша! Она рассказывала, как мы круто погуляли в ресторане в среду! Сказала, что Костя травил анекдоты и мы все пили шампанское перед отъездом!

Алексей нахмурился, переводя взгляд с Арины на Костю.

— О чем она? Каком ресторане? В среду мы... — он осекся, и его лицо начало медленно бледнеть. — Мы были в депо. Тебя похитили, Арина. Я едва не сжег себя, чтобы вытащить тебя оттуда.

— Вот именно! — Костя сделал шаг вперед, нависая над Волковым. — Но твоя подруга помнит шампанское и танцы. Она думает, что мы просто переехали по работе. Она не помнит страха. Она вообще не помнит того, что происходило на самом деле!

Алексей замер. Сонливость мгновенно слетела с него, сменившись ледяным, колючим осознанием. Он медленно опустился на край обувницы, обхватив голову руками.

— Дядя... — прошептал он. — Он сказал вчера, что «зачистит хвосты». Я думал, он просто удалит записи с камер, припугнет Настиного отца... Но Ириша...

— Кто такая Ириша? — Арина схватила его за плечи.

— Ириша — Архитектор, — Алексей поднял на неё глаза, в которых теперь плескался чистый ужас. — Она не просто стирает память. Она переписывает её. Если она взялась за ваших друзей, то Арины Ардовой и Кости Медведева, которых они знали, больше не существует. Для них вы — просто счастливые воспоминания.

Костя взвился, как раненый зверь. Его кулаки сжались с такой силой, что затрещали суставы. Он начал мерить шагами прихожую Алексея, то и дело ударяя ладонью по стенам, не заботясь о том, что это чужой дом.

— Счастливые воспоминания?! — взревел он, оборачиваясь к Волкову. — Ты понимаешь, что ты несёшь? Ты стёр нас! Моего лучшего друга, девчонок... Ты превратил их в манекены с нарисованными улыбками!

Арина слушала этот крик, и мир вокруг неё начал медленно вращаться, теряя опору. Ноги стали ватными, в ушах нарастал знакомый гул, а перед глазами поплыли белые пятна. Она пошатнулась и начала оседать на пол, прямо у входной двери.

— Арина! — Алексей среагировал мгновенно.

Он подхватил её под мышки, не давая упасть на холодный ламинат. Костя, заслепленный собственной яростью, даже не сразу заметил, как Волков бережно поднял её на руки и потащил в глубь гостиной. Алексей уложил её на широкий серый диван, стараясь не задеть обожженное плечо.

— Сволочи... — продолжал бесноваться Костя, проходя следом в гостиную. — Ваш «Контур» хуже «Грида»! Те хотя бы убивают честно, а вы выедаете души изнутри! Как вы смели прикасаться к их мозгам?!

Алексей молчал. Он достал из-за спинки дивана мягкий шерстяной плед и аккуратно укрыл им Арину до самого подбородка. Его движения были точными и пугающе нежными. Он сел у её ног, полностью игнорируя проклятия Кости, который нависал над ним как грозовая туча.

Алексей взял холодную, мелко дрожащую ладонь Арины в свои руки. Он начал медленно, круговыми движениями массировать её ладонь и пальцы, пытаясь разогнать застывший в венах холод.

— Дыши, Арина, — тихо шептал он, глядя только на неё. — Просто дыши. Слышишь мой голос? Сосредоточься на нем.

— Ты защищаешь его! — Костя сорвался на крик, тыча пальцем в сторону Алексея. — Ты защищаешь своего дядю, пока он превращает наших друзей в овощи! Скажи мне, Волков, ты тоже так умеешь? Ты тоже можешь подойти ко мне и сделать так, чтобы я забыл, как её люблю?

— Заткнись, Костя! — резко отрезал Алексей, даже не подняв головы. Его голос, обычно тихий, сейчас прозвучал как сухой щелчок выключателя. — Твои крики сейчас ничему не помогут, только Арину пугаешь. Сядь и выдохни.

Костя поперхнулся следующим обвинением. Он замер посреди комнаты, тяжело дыша, глядя, как Алексей сел на диван рядом с Ариной. Волков не обращал на него внимания — он был полностью сосредоточен на бледной руке девушки. Он продолжал медленно и ритмично массировать её ладонь, разминая каждый палец, вытесняя из её тела тот ледяное оцепенение, которое сковало её после звонка.

Арина почувствовала, как по телу разливается тепло. Гул в ушах начал стихать, а бешеное сердцебиение замедлилось, подстраиваясь под спокойный ритм движений Алексея. Она прикрыла глаза, позволяя себе просто дышать.

— Послушайте оба, — тихо начал Алексей, не прекращая массаж. — Это... это даже к лучшему. Поймите, их мозг остался цел. Ириша не стирала их личности, она не превращала их в овощи. Она просто аккуратно заменила воспоминания последних пары дней. Она убрала из их голов тот чудовищный стресс от вашей потери, от погрома, от неизвестности. Она дала им то цивилизованное прощание, которого вас всех лишили.

Он на мгновение поднял глаза на Костю, который замер у камина, всё еще сжимая кулаки.

— Теперь они не будут о вас переживать. Они не будут лезть в архивы и нарываться на пули «Грида». Они просто смогут жить своей обычной жизнью, помня вас как успешных друзей, которые уехали строить карьеру. Это милосердие, Костя. Жестокое, но милосердие.

— Милосердие в обертке из лжи! — снова взорвался Костя, но уже тише, чувствуя, как его гнев натыкается на стену логики Волкова. — Ты оправдываешь то, что им перекроили мозги!

— Алексей прав, — внезапно прозвучал слабый, но четкий голос Арины.

Она открыла глаза и посмотрела на Костю. В её взгляде больше не было растерянности — только холодная, аналитическая ясность следователя. Она мягко высвободила руку из пальцев Алексея и села ровнее, поправляя плед.

— Он прав, Кость, — повторила она. — Ничего страшного не произошло. Наоборот, это наилучший исход из всех возможных. Теперь нам будет гораздо легче играть свои роли. Нам не нужно бояться за них каждую секунду. Мы — «счастливые люди с обычным повышением», и они в это верят. Это дает нам свободу действовать здесь, не оглядываясь назад.

Она повернулась к Алексею. На её бледном лице проступила виноватая улыбка.

— Прости, Лёш. За то, что ворвалась так... и за сцену на пороге. Я просто... на мгновение потеряла почву под ногами.

Алексей кивнул, принимая извинение. Но в глубине его глаз промелькнула тень — он видел, как быстро Арина приняла правила игры «Контура». Она менялась, и эта перемена пугала его больше, чем любая потеря памяти.

Месяц в Секторе-4 пролетела как один бесконечный, но странно упорядоченный день. Арина быстро адаптировалась: работа в Отделе расследований оказалась до боли знакомой. Те же допросы, те же кипы папок, те же бессонные ночи над уликами. Разве что улики пахли озоном, а подозреваемые могли проходить сквозь стены.

Она познакомилась с другими сотрудниками и с удивлением обнаружила, что Проводники — это не холодные боги. У ворчливого судмедэксперта был скверный характер, а молодая стажерка из отдела связи влюблялась и плакала точно так же, как Марина. У каждого была своя история, свои шрамы и свои чувства. Это открытие сделало мир «Контура» обитаемым.

Алексей был рядом каждую секунду. Он поддерживал её, переводил с «языка аномалий» на человеческий и, казалось, знал, когда ей нужно принести кофе, еще до того, как она об этом подумает. Та самая легкая, искренняя динамика из 502-го блока вернулась: они снова перебрасывались шутками над протоколами, и Арина ловила себя на том, что возвращается домой уставшая, но по-настоящему довольная. Она занималась любимым делом.

Единственным пятном на этой картине были головные боли. Тонкие, как уколы иглы, они возникали всё чаще, особенно когда Алексей или Кира использовали силу рядом с ней. Арина молчала, списывая всё на переутомление, хотя пульсация в висках становилась всё навязчивее.

Но настоящий ад начинался за порогом их «семейного гнездышка».

Вечера в их доме с Костей стали для Арины испытанием похлеще допросов в «Гриде». Стены из дорогого кедра, которые должны были дарить уют, казались ей прозрачными и тонкими — она кожей чувствовала тяжелое, выжидающее присутствие Медведева.

Он ждал её. Каждый вечер он сидел на кухне или в гостиной, пропахший тяжелым машинным маслом и бессильной злостью на свою новую роль «обслуживающего персонала». Для Кости мир схлопнулся: у него больше не было его части, его парней-пожарных, его авторитета. Осталась только Арина. И он вцепился в неё с отчаянием утопающего.

— Ты опоздала на сорок минут, — глухо произносил он, не поднимая головы от стола, когда она входила, сияя глазами после удачного закрытия дела. — Опять с Волковым застряли в архиве?

Это «опять» висело в воздухе ядовитым туманом. Костя требовал тепла. Он требовал той Арины, которая два года назад засыпала у него на плече под телевизор. Он постоянно искал тактильности: пытался обнять её со спины, когда она мыла посуду, перебирал её волосы, когда она пыталась читать протоколы. Но его прикосновения больше не вызывали у неё искры. Только глухое, липкое раздражение.

Её бесило, что он вечно чего-то «хотел». Его нужды казались ей мелкими на фоне того масштаба, в который она погрузилась. Пока она распутывала цепочки заговоров Проводников, он дулся, что она не заметила, как он починил кран.

Но хуже всего были ночи.

Иногда, видя его поникшие плечи и слыша это тяжелое: «Арин, я ведь ради тебя здесь... я всё бросил, пошел за тобой в этот чертов корпус», она сдавалась. Из разъедающего чувства благодарности, которое было похоже на долговую расписку, Арина позволяла ему вести себя в спальню. Она закрывала глаза, стараясь не слышать его тяжелое дыхание, и просто ждала, когда всё закончится.

После этого не было ни легкости, ни близости. Только мерзкое, грязное чувство в душе — будто она расплачивается телом за услугу, которую не просила. Ей хотелось немедленно залезть в душ и смыть с себя этот «долг», смыть ощущение его рук, которые теперь казались ей чужими. Она лежала в темноте, слушая его спокойное сопение, и чувствовала себя самой одинокой женщиной в Секторе-4.

А по утрам, встречая на крыльце Алексея, она видела в его глазах понимание, от которого хотелось закричать. Он ничего не спрашивал, но его деликатное молчание и кружка горячего кофе в руках лечили её лучше, чем любые извинения Кости.

Головные боли тем временем стали фоном её жизни. Пульсация в висках возникала всякий раз, когда Костя пытался проявить настойчивость, словно её тело на биологическом уровне выстраивало барьер.

Однажды вечером, когда Костя в очередной раз начал жаловаться на то, как ему одиноко в техническом блоке и как «эти холодные рыбы» на него смотрят, Арина не выдержала. Она отставила чашку и посмотрела на него в упор.

— Кость, а ты пробовал? — тихо, но твердо спросила она. — Просто подойти и заговорить? Там отличные ребята. Саня, твой наставник, он ведь душа компании, если к нему присмотреться. Почему ты не хочешь с ними подружиться, вместо того чтобы вечно ныть о своем одиночестве?

Костя резко выпрямился, его лицо потемнело.

— Подружиться? С ними? — он горько усмехнулся. — Ты серьезно, Арин? Они не люди. Все эти ваши проводники — монстры. Мутанты с проводами вместо вен. Я не собираюсь даже пытаться разглядеть в них что-то другое. Для меня они — аномалия, которую нужно держать в клетке. И то, что ты так быстро стала «своей» среди них, меня пугает больше всего.

— Монстры? — Арина встала, чувствуя, как внутри всё закипает. — Те «монстры», которые вчера спасли старика из горящего здания быстрее, чем твоя бывшая часть доехала бы до угла? Те «монстры», которые плачут, когда теряют напарников? Ты просто ослеп от своей ненависти, Костя!

— Я ослеп от любви к тебе! — выкрикнул он, пытаясь схватить её за руку. — А ты меня предаешь, становясь одной из них!

Арина резко вырвала руку. В голове привычно кольнуло, но на этот раз боль была такой острой, что перед глазами на миг всё побелело. Она не могла больше находиться с ним в четырех стенах. Воздух в доме казался отравленным.

— Я больше не могу это слушать, — бросила она, хватая китель «Корпуса».

— Ты куда?! Ночь на дворе! — крикнул Костя ей в спину.

Но Арина уже захлопнула дверь. Она не соображала, куда идет, пока ноги сами не вывели её к дому напротив. Она ворвалась в дом Алексея, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, сползая на пол. Её душили рыдания — те самые, которые она так долго сдерживала, изображая «счастливого детектива».

Алексей мгновенно оказался рядом. Он не задавал вопросов, просто сел на корточки, готовый поймать её, если она окончательно сломается. И её прорвало.

— Я больше не могу, Лёш… — всхлипывала она, закрывая лицо ладонями. — Мне невыносимо просто находиться с ним в четырех стенах. Этот запах масла, этот вечный укор в глазах… Я чувствую себя преступницей в собственном доме.

Алексей осторожно коснулся её колена, давая понять, что он здесь. Арина подняла на него заплаканные глаза, и в них была такая мука, от которой у Волкова внутри всё сжалось.

— Он постоянно чего-то хочет. «Дай мне тепла», «дай мне внимания», «я ради тебя всё бросил» … Эта его фраза — она как удавка на моей шее! Он ненавидит всех вас, называет монстрами, а я… я чувствую себя здесь живее, чем с ним за три года.

Она замолчала на секунду, захлебываясь воздухом, а затем прошептала то, что боялась признать даже самой себе:

— Мне противны ночи с ним, Лёша. Каждое прикосновение… я терплю это только из-за чертовой благодарности. Потому что он пошел за мной, потому что он «герой». Я ненавижу себя за это! Я чувствую себя грязной, продажной, бесчувственной тварью. Он пожертвовал жизнью ради меня, а я… я мечтаю, чтобы он просто исчез и оставил меня в покое. Разве нормальные люди так чувствуют? Я монстр, да?

Алексей не выдержал. Он резко притянул её к себе, утыкая её лицо в свое плечо. Его кожа была прохладной, и Арина почувствовала, как от этого контакта её дикая головная боль начинает медленно отступать, сменяясь мягким гулом.

— Ты не монстр, Арина, — глухо произнес он, поглаживая её по спутанным волосам. — Жертва, принесенная без просьбы — это не дар, это долг. А любовь не может жить в долг. Ты не виновата в том, что твоя душа выросла из этих отношений, а он — нет.

 Слова Алексея о том, что жертва без просьбы — это долг, а не дар, были последней каплей. Арина подняла на него глаза, в которых отчаяние мгновенно вспыхнуло диким, первобытным голодом. Ей не нужны были оправдания. Ей нужно было почувствовать себя живой, а не обязанной.

Она подалась вперед и поцеловала его — жадно, до боли в губах, так, словно от этого зависел её следующий вдох. Это не было нежностью. Это был взрыв плотины, за которой три года копились подавленные желания, искры озона и запретные мысли. Алексей замер на долю секунды, оглушенный её напором, но затем его руки, до этого лишь утешавшие, с силой притянули её к себе.

Он поднял её на руки, не разрывая поцелуя. Арина обхватила его ногами за пояс, вжимаясь всем телом в его прохладную кожу. Пока они двигались в сторону спальни, одежда летела на пол — китель «Контура», майка Кости, которая больше не имела над ней власти. В воздухе трещало статическое электричество, вены Алексея пульсировали ярким синим неоном.

Они повалились на кровать. Алексей навис над ней, его тяжелое дыхание обжигало ей губы. Арина лежала перед ним, почти обнаженная, освещенная лишь холодным светом луны и его сиянием. Её глаза были расширены, она тянулась к нему, желая раствориться в этом электрическом шторме.

Но вдруг Алексей замер.

Его руки, упиравшиеся в матрас по обе стороны от её головы, напряглись так, что задрожали мышцы. Он смотрел на неё — на её метания, на её лихорадочный блеск в глазах. Его собственное поле бесновалось, требуя выхода, но он заставил себя остановиться.

— Нет... — хрипло выдохнул он, закрывая глаза и отстраняясь.

— Лёша? — Арина попыталась притянуть его обратно, но он мягко, но непреклонно перехватил её запястья.

Алексей медленно сел на край кровати, спиной к ней. Его плечи тяжело вздымались.

— Это неправильно, Арин, — его голос звучал надломлено. — Не так. Не сейчас. Тобой сейчас движет не любовь, а злость. Тебе просто нужно выжечь ту грязь, которую ты чувствуешь после него. Я не хочу быть для тебя просто способом мести или «заземлением» от обиды. Ты заслуживаешь того, чтобы это было по-настоящему. И я — тоже.

Арина замерла, глядя на его напряженную спину. Ярость и страсть медленно начали сменяться ледяным осознанием его правоты.

Алексей обернулся, наклонился и почти невесомо, с бесконечной нежностью поцеловал её в лоб.

— Спи. Здесь ты в безопасности. Спокойной ночи, Арина.

Он встал, подобрал свои вещи и вышел из спальни, тихо закрыв дверь. Арина осталась лежать на смятых простынях, глядя в потолок. В комнате царила тишина, и только лунный свет подчеркивал бледность её кожи.

Когда за Алексеем тихо щелкнула дверь, Арина осталась лежать на смятых простынях. В комнате воцарилась холодная, серебристая тишина, нарушаемая только её собственным прерывистым дыханием. Потолок, залитый лунным светом, казался бесконечно далеким, как и та жизнь, которую она пыталась склеить из осколков благодарности и долга.

Её тело всё еще горело — там, где касались его руки, кожа пульсировала фантомным жаром. Но этот жар внезапно сменился ледяным уколом осознания.

Арина сжалась в комок, обхватив себя руками за плечи. И тогда её прорвало. Это не был истерический крик, как в прихожей. Это были тихие, почти беззвучные слезы, которые жгли глаза и стекали на подушку, оставляя мокрые пятна.

Вина. Она распирала её изнутри, мешая дышать.

«Что я творю?» — билось в висках. — «Костя там, в том доме... он ждет меня. Он бросил ради меня всё. Свою карьеру, своих друзей, свою репутацию. Он стал тенью в этом Секторе, просто чтобы я не была одна. А я.…»

Она вспомнила лицо Кости, когда он приносил ей завтрак, его неуклюжие попытки извиниться, его ревность, которая была лишь искаженным отражением его страха её потерять. И то, как она только что, несколько минут назад, была готова отдать Алексею всё, лишь бы стереть память о прикосновениях человека, который её любит.

Ей было мерзко от самой себя. Она чувствовала себя предательницей не потому, что поцеловала Алексея, а потому, что в его руках она впервые за неделю почувствовала себя дома. И это было самым страшным преступлением против Кости.

«Я монстр. Он прав. Я действительно становлюсь одной из них, — Арина зажмурилась, давясь рыданиями. — Я использую Лёшу как громоотвод, а Костю — как щит от одиночества. Я не заслуживаю ни одного из них».

Волков прислонился затылком к холодному дереву, зажмурился и медленно сполз вниз, оседая на пол прямо в коридоре. Его грудь тяжело вздымалась, а пальцы, которыми он только что касался её кожи, всё еще покалывали от невыносимого, сладкого и одновременно ядовитого электричества.

Внутри него бушевал шторм. Его собственная природа — эта вечная жажда Проводника найти свое заземление — выла, требуя вернуться назад. Вернуться к той, чье сердце только что пело в унисон с его синим неоном.

«Я мог... — пронеслось в его голове, и он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Один шаг. Одно движение. И она была бы моей. По-настоящему. Навсегда».

Но следом пришла отрезвляющая, ледяная волна осознания. Он чувствовал её пульс — рваный, лихорадочный. Он чувствовал её отчаяние. Это не была страсть влюбленной женщины; это был крик раненого зверя, который пытается выжечь из себя чужую боль чужим телом.

Алексей горько усмехнулся в темноту коридора. Он любил её три года. Ждал, наблюдал из-за стены 502-го блока, оберегал, сгорал от ревности, когда видел её с Костей... и сейчас, когда она сама предложила ему всё, он отказался. Потому что он не хотел быть для неё лекарством от Медведева. Он не хотел, чтобы завтра, когда морок гнева спадет, она посмотрела на него с тем же отвращением, с которым сейчас смотрит на Костю.

«Я не могу быть её ошибкой, — подумал он, чувствуя, как по щеке скатилась одинокая капля пота. — Если я заберу её сейчас, я потеряю её навсегда. Она никогда не простит мне то, что я воспользовался её слабостью».

Он слышал её тихие, сдавленные всхлипы за дверью. Каждый звук резал его без ножа. Ему хотелось ворваться, обнять её, сказать, что плевать на Костю, плевать на «Контур», что он защитит её от этой вины... Но он знал: сейчас её главная война — с самой собой. И он не имеет права в неё вмешиваться.

Алексей поднялся, пошатываясь, как после тяжелого боя. Его вены на руках всё еще тускло светились, отдавая остатки лишней энергии в воздух. Он ушел в гостиную, сел в кресло у окна и стал смотреть на дом через дорогу. Там, за зашторенные окна, жил человек, который разрушил их общую жизнь, сам того не желая.

— Ты проиграл её, Медведев, — прошептал Алексей, глядя на темный силуэт «семейного гнездышка». — Но и я её еще не выиграл.