17 часть
Они стали гулять почти каждый день, иногда даже не договариваясь заранее, просто писали друг другу короткое «ты выйдешь?» — и через полчаса уже шли рядом по тем же самым улицам, которые раньше казались Веронике чужими, а теперь постепенно становились привычными, потому что в них появился он.
Сначала они шли чуть на расстоянии, как в самом начале, но это длилось недолго, потому что Олег почти всегда находил момент взять её за руку — спокойно, без лишних слов, как будто это уже давно было нормой, и Вероника больше не отдёргивалась, не напрягалась, а наоборот, сжимала его пальцы в ответ, иногда даже сама тянулась первой, когда чувствовала, что ей этого не хватает.
Они могли часами ходить без конкретной цели, сворачивать во дворы, заходить в какие-то мелкие магазины просто «посмотреть», обсуждать ерунду, смеяться над чем-то совершенно незначительным, и в этих разговорах не было напряжения — Вероника уже не ловила каждое своё слово, не думала, правильно ли она говорит, а просто говорила, иногда сбивалась, иногда злилась на себя за это, но уже не замолкала, как раньше.
Иногда он обнимал её прямо на улице, неожиданно, притягивая к себе ближе, и она сначала каждый раз чуть замирала по привычке, но это длилось всего секунду, потому что сразу же следовало знакомое ощущение тепла и спокойствия, из-за которого она расслаблялась и утыкалась ему в плечо, не думая о том, кто смотрит и как это выглядит.
Бывали моменты, когда они останавливались просто так — посреди дороги, у какого-нибудь забора или под фонарём, и он, не отпуская её руки, чуть наклонялся ближе, как будто проверяя, отстранится она или нет, и она не отстранялась, а наоборот, смотрела на него чуть внимательнее, и в этих взглядах уже не было той растерянности, которая была раньше.
Он целовал её не резко, не торопясь, как будто давая ей время привыкнуть к каждому такому моменту, и она отвечала так же — осторожно, но уже без страха, с каждым разом всё увереннее, не убегая сразу после, не отворачиваясь, а оставаясь рядом, иногда даже не отводя взгляд, когда он чуть отстранялся.
После таких моментов они не смеялись неловко и не делали вид, что ничего не произошло, а просто продолжали идти дальше, иногда молча, иногда возвращаясь к разговору, и это казалось самым правильным — как будто всё происходит так, как и должно.
Когда становилось холоднее, он почти автоматически притягивал её ближе, закидывал руку ей на плечи или просто держал за руку дольше обычного, и она не спорила, не говорила «я не мёрзну», как раньше, а позволяла, потому что понимала, что это не только про холод.
Иногда они сидели где-нибудь во дворе или на скамейке, и она могла положить голову ему на плечо, просто так, без причины, и в такие моменты время будто замедлялось, потому что не нужно было никуда идти, ничего говорить, ничего доказывать — достаточно было просто быть рядом.
И самое странное было в том, что для Вероники всё это перестало казаться чем-то «слишком» — слишком близким, слишком открытым, слишком непривычным, потому что рядом с ним это становилось нормальным, естественным, таким, каким, наверное, и должно быть.
И она ловила себя на том, что больше не считает минуты до того, как сможет уйти и остаться одной, не ищет поводов закончить прогулку раньше, не закрывается после каждого прикосновения, а наоборот — хочет, чтобы эти моменты длились дольше, чтобы он не отпускал руку сразу, чтобы не отстранялся первым.
И, наверное, именно в этом и было главное изменение — не в поцелуях и не в объятиях, а в том, что она больше не пыталась от этого убежать.