Глава 1. С утра пораньше
Будильник прозвенел в 6:42, но Ясения открыла глаза за минуту до него.
Так было почти всегда.
Она не любила просыпаться резко, как не любила вообще ничего резкого: ни громких слов, ни хлопающих дверей, ни людей, которые входили в чужую жизнь без стука и сразу начинали переставлять мебель. Поэтому будильник у неё стоял скорее по привычке: чаще всего к его звонку она уже не спала.
За окном было ещё серо. Не темно, но и не светло — то неприятное утреннее состояние, когда город будто ещё не решил, будет ли сегодня дружелюбным. По стеклу тонкой дорожкой сползла капля. Ночью, видимо, снова шёл дождь.
Ясения выключила будильник, села на кровати и несколько секунд просто сидела, опустив ноги на холодный пол. Маленькая съёмная квартира встречала её привычной тишиной: холодильник едва слышно гудел на кухне, батарея тихо постукивала, где-то у соседей наверху скрипнул стул.
Она жила здесь уже почти год. Не в том смысле, в котором люди говорили «живу» — со шторами, пледами, фотографиями, чашками на открытых полках и уверенностью, что вернутся вечером именно домой. У Ясении всё было чуть иначе. Аккуратно. Удобно. Чисто. Но временно — даже если это «временно» затянулось на месяцы.
Небольшая кровать, стол у окна, стул с переброшенным свитером, узкий шкаф, зеркало в полный рост у стены и кухня, на которой вдвоём уже было бы тесно. Она давно научилась помещаться в маленьких пространствах так, будто ей и правда достаточно.
На телефоне светились уведомления.
Групповой чат курса. Два письма от преподавателя. Напоминание о дедлайне по проекту. Сообщение от Лизы, отправленное в половине второго ночи:
ты спишь?
И ещё одно — через четыре минуты:
ладно, глупый вопрос
Ясения мельком улыбнулась, открыла диалог, но отвечать пока не стала. Ниже, отдельно, без имени вверху экрана, стоял непрочитанный номер, который она и так знала наизусть, хотя никогда не подписывала.
Три пропущенных звонка вчера вечером.
Одно сообщение.
Она не открыла и его тоже.
Встала, собрала волосы в небрежный низкий хвост и пошла на кухню. Кофе у неё был средний — не отвратительный, но и не такой, чтобы пить ради удовольствия. Зато крепкий. Пока чайник шумел, Ясения достала из холодильника йогурт, яблоко, контейнер с нарезанными вчера овощами. На столе рядом с сахарницей лежал блокнот с клетчатыми страницами, в котором были записаны расходы за неделю. Обычная привычка. Полезная. Немного занудная. Её.
Она всегда знала, сколько у неё осталось до конца месяца. Не приблизительно — точно. Сколько уйдёт на квартиру, на транспорт, на еду, сколько можно отложить, сколько нельзя трогать вообще ни при каких обстоятельствах. Ей нравилось считать не деньги, а контроль над ними. Деньги — вещь капризная. Контроль — куда надёжнее.
Кофе получился слишком горячим. Ясения обожгла язык, выдохнула сквозь зубы и поставила кружку обратно на стол.
— Прекрасное начало, — тихо сказала она в пустую кухню.
Голос в тишине прозвучал чужим.
Она быстро собралась: белая рубашка, мягкий серый кардиган, тёмные джинсы, бежевое пальто. Всё простое, без случайных деталей. Она не думала утром о том, как выглядит, — она просто не умела выглядеть неаккуратно. Даже если очень уставала, в ней всё равно оставалось это странное ощущение собранности, из-за которого многие принимали её за человека старше и увереннее, чем она была на самом деле.
На улице пахло мокрым асфальтом, автобусами и ранним апрелем, который почему-то всегда больше похож на ноябрь. Ясения застегнула пальто до подбородка, убрала телефон в карман и пошла к остановке быстрым, экономным шагом.
В университете к восьми сорока уже было шумно. Кто-то бежал по лестнице, на ходу расстегивая куртку. Кто-то спорил у автомата с кофе. Кто-то, наоборот, слишком бодро смеялся, как будто с утра пораньше хотел убедить всех вокруг, что вообще не устал жить.
Ясения вошла в корпус, отметилась на проходной, коротко кивнула охраннику, с которым здоровалась уже почти автоматически, и поднялась на второй этаж.
— Ясь! — окликнули её ещё из коридора.
Она обернулась.
К ней бежала Полина с их курса — запыхавшаяся, с растрёпанной косой, с компьютером и папкой, из которой торчали листы в разные стороны.
— Ты презентацию открывала? — с ужасом спросила та вместо приветствия.
— Доброе утро тебе тоже.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Что случилось?
— У меня таблица съехала. Вообще вся. Там теперь диаграмма на половину титульного слайда. И пропал шрифт. И... — Полина выдохнула так, будто сейчас действительно заплачет. — Я не знаю, как это починить.
Ясения протянула руку.
— Дай.
Через три минуты они стояли у подоконника. Полина нервно жевала губу, а Ясения молча листала слайды и поправляла формат.
— Вот. Здесь ты сама накосячила с шаблоном, — спокойно сказала она. — Здесь ничего не пропало, просто слетела привязка. И график у тебя кривой не потому, что программа плохая, а потому что данные руками забивала в третьем часу ночи.
— Ага, спасибо, очень поддержала.
— Это и есть поддержка. В следующий раз не делай презентацию в третьем часу ночи.
Полина посмотрела на экран, потом на неё.
— Ты вообще когда-нибудь паникуешь?
— Конечно, — сказала Ясения. — Просто редко на людях.
Полина рассмеялась с облегчением, прижала компьютер к груди и убежала в аудиторию.
Ясения проводила её взглядом и мысленно добавила в список дел: вечером проверить свой проект по мероприятию, не забыть отправить преподавателю обновлённую смету, заехать в магазин, купить рис и батарейки в настольную лампу.
В её голове всё всегда раскладывалось по полочкам. Иногда ей казалось, что если однажды порядок внутри исчезнет, то она просто не поймёт, кем быть дальше.
Пары прошли почти спокойно. На второй преподаватель полчаса рассказывал о логистике студенческих событий, и Ясения, как обычно, слушала внимательнее большинства. Не потому что обожала теорию. Просто она давно заметила, что большинство людей любят красивые идеи и ненавидят думать о том, кто потом будет носить стулья, согласовывать списки, звонить поставщикам, тушить пожары и делать так, чтобы чужая вдохновляющая концепция не развалилась за десять минут до начала.
Ей как раз было интересно вот это — то, на чём всё держится.
После второй пары телефон завибрировал прямо на столе.
Лиза.
Ясения взглянула на экран, потом на преподавателя. Тот стоял у доски, объясняя что-то про распределение ролей в команде организаторов, и пока не смотрел в их сторону. Она тихо смахнула вызов и написала:
пара
через двадцать минут
Ответ пришёл сразу:
я у столовой
если не придёшь я умру некрасиво и всем скажу что виновата ты
Ясения убрала телефон и почти против воли улыбнулась.
Лиза не умела появляться тихо ни в жизни, ни в переписке. В этом, наверное, и была часть её обаяния. Она могла войти в пространство так, будто это пространство вообще-то создано было именно для неё, — со всеми своими эмоциями, красивой злостью, обидами, смехом, хлопаньем ресниц и тем редким умением одновременно раздражать и располагать к себе людей.
Когда Ясения вошла в столовую, Лиза уже сидела у окна, подперев подбородок рукой, и ковыряла вилкой салат с таким лицом, будто он лично предал её лучшие чувства.
— Тебе что, только что объявили войну? — сказала Ясения, ставя поднос напротив.
— Мне её объявили ещё вчера вечером.
— Мать?
Лиза подняла на неё глаза.
— Когда ты так говоришь, я начинаю думать, что у тебя на меня досье.
— У меня на тебя не досье. У меня статистика.
— Чудесно. И что показывает статистика?
Ясения сняла пальто, села, пододвинула к себе чашку с чаем.
— Что если ты пишешь мне в половине второго ночи, значит, либо у тебя опять была сцена дома, либо ты поругалась с кем-то из своих хоккейных героев, либо сразу всё вместе.
Лиза мрачно ткнула вилкой в помидор.
— Как же я тебя ненавижу.
— Неправда.
— Неправда, — легко согласилась та и наконец улыбнулась. Усталой, но настоящей улыбкой. — Дома был кошмар.
— Из-за чего на этот раз?
Лиза закатила глаза.
— Даже не знаю, с чего начать. С того, что, по версии мамы, у меня неправильная жизнь? Или с того, что у меня неправильный парень? Или с того, что весь университет уже шепчется про «Акул», а она делает вид, что её это вообще не касается, хотя касается всё и всех?
Ясения молча ждала.
С Лизой было важно не перебивать в первые минуты. Если дать ей выговориться, потом она сама начнёт говорить точнее.
— У нас дома ощущение, будто все разом решили, что я обязана быть удобной, — продолжила Лиза, уже тише. — Мама опять начала про то, что мне нужно "думать о будущем", "не тратить время на ерунду" и "не связываться с проблемными людьми". И всё это с таким лицом, как будто я не человек, а неудачный проект.
Ясения медленно размешала чай, хотя сахар туда не клала.
— А ты?
— А я, как взрослая самостоятельная женщина, хлопнула дверью и ушла в комнату, — сказала Лиза и тут же сморщилась. — Нет, серьёзно. Я понимаю, как это звучит.
— Как девятнадцать лет.
— Спасибо за поддержку.
— Пожалуйста.
Несколько секунд они ели молча. В столовой было шумно, звенели ложки, за соседним столом кто-то смеялся слишком громко. Снаружи по стеклу снова пошёл дождь.
— И что с командой? — спросила Ясения.
Лиза вскинула брови.
— Ого. Ты сама спросила про хоккей? Мне надо записать дату.
— Не обольщайся. Меня интересует не хоккей. Меня интересует, почему от одного слова "Акулы" у тебя в последние дни лицо такое, будто ты собираешься кого-то укусить.
Лиза выдохнула, откинулась на спинку стула.
— Там всё очень плохо. Правда. Команда на грани развала, половина злые, половина потерянные, все что-то решают, никто толком ничего не говорит. Казанцев носится по университету как будто собирается вытащить из пропасти целый корабль голыми руками. И, кажется, нашёл нового тренера.
— Всё так запутано?
— Угу.
— И это должно меня впечатлить?
— Нет, но меня — да. Там вообще всё сейчас как перед грозой. И дома тоже. И я уже не понимаю, где сильнее хочется орать.
Ясения посмотрела на неё внимательнее.
Лиза была красиво раздражённой — как почти всегда, когда ей было плохо. На ней это сидело почти так же естественно, как на некоторых людях сидит беззаботность. Но под раздражением сейчас было что-то ещё — усталость, настоящая, глубокая. И злость не только на мать, не только на парней, не только на команду. На весь этот мир, в котором от неё постоянно чего-то хотели.
— Хочешь сегодня ко мне? — спросила Ясения.
Лиза замерла.
— После пар?
— После всего. Закажем что-нибудь. Или я сварю пасту, если ты не будешь драматично умирать на моей кухне.
— Я не драматично умираю. Я красиво страдаю.
— Ещё лучше.
Лиза усмехнулась, но в глазах у неё стало спокойнее.
— Хочу, — честно сказала она. — Очень.
Ясения кивнула так, будто речь шла не о важном, а о чём-то совсем обычном.
На самом деле именно за это Лиза её и любила. За то, что рядом с Ясенией любая буря сначала называлась по имени, а потом как будто становилась меньше.
После пар они вышли вместе. Лиза говорила почти без пауз — про мать, про Кирилла, про то, что у всех мужчин в этом мире есть сверхспособность выводить её из себя; про девочек из группы поддержки, которые опять что-то не поделили; про слухи, что новый тренер вообще не в форме; про то, что она устала жить между чужими решениями и ожиданиями.
Ясения слушала и иногда вставляла короткие реплики, от которых Лиза то фыркала, то смеялась, то начинала говорить серьёзнее.
— Ты когда-нибудь бываешь беспомощной? — внезапно спросила Лиза у остановки.
Ясения посмотрела на мигающий светофор.
— Конечно.
— Я никогда этого не вижу.
— Значит, я хорошо прячусь.
Лиза внимательно вгляделась в её лицо, будто хотела что-то спросить ещё, но в этот момент подъехал автобус, и разговор рассыпался.
Вечером у Ясении в квартире стало тесно, но не неудобно. Лиза сбросила кроссовки у порога, прошлась по комнате, как по своей, заглянула в холодильник, осудила содержимое, объявила, что Яся питается как человек без фантазии, и через пятнадцать минут уже сидела на стуле на кухне, поджав ноги, с кружкой чая в руках.
— Иногда я думаю, что ты тайно родилась сорокалетней, — сказала она, наблюдая, как Ясения режет помидоры.
— Иногда мне кажется, ты без драмы вообще не умеешь существовать.
— Это неправда. Сначала был очень красивый младенец.
— Без сомнений.
Они поужинали пастой, потом Лиза, как всегда, болтала, лежа поперёк кровати, пока Ясения сидела за столом и дописывала конспект. Это было их старое, устоявшееся состояние: одна шумит и живёт вслух, другая работает рядом и только иногда поднимает глаза, чтобы сказать одну фразу, после которой Лиза либо начинает возмущаться, либо хохочет.
— Ясь.
— Мм?
— А ты никогда не жалеешь?
— О чём именно? У меня широкий выбор.
— Ну... — Лиза перевернулась на спину и уставилась в потолок. — Что уехала. Что одна. Что всё вот так.
Рука Ясении с ручкой замерла на полуслове.
Такие вопросы Лиза задавала редко. Обычно чувствовала, где граница. Поэтому если спрашивала прямо — значит, ей это правда было важно.
Ясения закрыла тетрадь.
— Иногда жалею, — сказала она после паузы. — Но не потому, что уехала.
Лиза повернула голову.
— А потому что?
— Потому что даже после этого всё равно кажется, будто ты кому-то что-то должна.
В комнате стало тихо.
Лиза села, подтянула колени к груди.
— Он писал?
Ясения не спросила, о ком она. Не было смысла.
— Звонил.
— И?
— И ничего.
— Ты не ответила.
— Нет.
Лиза помолчала.
— Ты когда-нибудь ответишь?
Ясения посмотрела в окно. Там в чёрном стекле отражалась комната: лампа, стол, Лиза на кровати, её собственное лицо — спокойное, как почти всегда.
— Не знаю, — сказала она честно.
Лиза кивнула и больше не стала давить. За это Ясения тоже была ей благодарна. Лиза умела быть шумной, навязчивой, театральной, ужасно упрямой — и одновременно знала, когда нужно просто остаться рядом и не лезть руками в чужую боль.
Позже, когда Лиза уже уснула, свернувшись под пледом у стены, Ясения тихо прошла на кухню и взяла телефон.
Номер всё ещё висел в уведомлениях.
Она открыла сообщение.
Ясения, это глупо затягивать. Давай поговорим спокойно. Я не враг тебе.
Она смотрела на экран так долго, что подсветка погасла.
Потом заблокировала телефон и положила его экраном вниз.