Глава 3
Машина мчалась по узкой дороге, ведущей к особняку Фуртуна, петляя между холмами, где тени деревьев падали на асфальт, как длинные пальцы ночи. Джип подпрыгивал на выбоинах, фары выхватывали из темноты повороты, кусты и редкие фонари, а Черное море слева от них шумело неустанно, как будто пыталось заглушить то, что не произносилось вслух — тишину, которая висела в салоне густой, почти осязаемой пеленой.
Фадиме сидела, прижавшись к двери, подбородок упирался в ладонь, взгляд упирался в стекло, за которым мелькали тени. Она не плакала больше — слезы высохли где-то на парковке, оставив только соленый след на щеках и горький привкус во рту, — но внутри всё ещё ныло, как свежая рана, которую трогаешь пальцем, чтобы убедиться: да, болит. Болело всё: сердце от слов Адиля, душа от одиночества, которое снова накрыло, как волна в шторм. Она смотрела на проносящиеся мимо огни далёких домов, на тёмную воду моря, где солнце,скрытое тучами, отражалось серебряными бликами, и думала: "Почему всегда так? Почему я всегда остаюсь позади? Адиль уезжает — к Эсме, к Элени, к своей «настоящей» семье. А я? Я как тень, которая следует за ним, но никогда не выходит на свет." Мысли кружились вихрем, каждый раз возвращаясь к парковке: к тому, как машина Адиля рванула вперёд, оставив её одну посреди серого асфальта, под холодным ветром, который пробирал до костей.
«Мне ты тоже нужен, брат»— эти слова эхом отдавались в голове, каждый раз всё тише, всё больнее. Она представляла Адиля за рулём его чёрного внедорожника: как он сжимает руль до белых костяшек, как смотрит только вперёд, потому что если посмотрит назад — увидит сестру, стоящую одну посреди пустой парковки. И отвернётся. Как всегда отворачивался последние месяцы, с тех пор, как в его жизни появилась Элени, а потом и Эсме.Снова.
"Он не виноват, — пыталась она себя убедить, но голос внутри звучал неубедительно. — У него Эсме. У него названная дочь,взамен на ту ,которая мертва. Конечно, он бежит к ним. Конечно. Но... а я? Когда я стану важнее? Когда я перестану быть запасным вариантом, той, кого вспоминают только в беде?" Другая часть души — та, что осталась восьмилетней девочкой у ворот тюрьмы, одинокой и испуганной — кричала: "А я? Когда я перестану быть вторым местом?"
Исо молчал, его руки крепко сжимали руль, костяшки побелели от напряжения. Он чувствовал каждый её тихий всхлип, каждый сдавленный вздох, и с каждым таким звуком внутри него росло что-то тёмное, горячее, почти звериное — гнев, который кипел, как море в бурю. Он ненавидел эту тишину, которая разъедала, как соль рану.
Ненавидел Адиля за то, что тот уехал, не оглянувшись, даже не заметив, как сестра сломалась на парковке. «Как он мог? — думал Исо, челюсть сжималась. — Она — его кровь, его Фадиме. А он бросает её, как старую перчатку, ради Эсме и Элени. Ради «своей» семьи. А она? Она всегда на втором плане, всегда одна.»
Ненавидел себя за то, что не может сейчас остановить машину, взять Фадиме за плечи и сказать: «Ты не одна. Никогда больше не будешь одна. Я здесь, и я не уйду.» Но он молчал — потому что знал: слова сейчас могут только ранить сильнее, вызвать подозрения или отпор. «Она и так на грани, — размышлял он. — А если я скажу слишком много... она оттолкнёт. Она Кочари, она не любит слабость. Но я вижу её боль, и это рвёт меня на части.»
В его голове крутился другой вихрь — мысли о них, об их «браке».
«Мы договорились развестись, как только всё закончится. Как только спасём всех. Это был наш договор. Чистый, честный, без иллюзий. Но... как я могу отпустить её теперь?»
Мысль о разводе теперь казалась ему ножом, медленно входящим в грудь — острым, неумолимым. Он любил её — давно, безнадёжно, с того самого дня, когда увидел, как она стоит на скале над морем, ветер треплет волосы, а в глазах — вызов всему миру.
Бунтарка Кочари.
Волчонок, которого воспитали одиночеством, который научился полагаться только на себя — и иногда, в отчаянии, на брата.Кочари вырастили её как одиночку, — думал он с горечью. — Волчонка, который рычит на всех, но внутри — раненый щенок. А Адиль... этот старший и добрый брат,забыл о ней, как только на пути показалась Есме и гречанка. Его дочь. И смотря на его действия, даже думать не хочется, что он сделает, когда узнает правду об Элени. Он разорвёт всё — включая Фадиме.
А она? Она разорвёт их маленький договор, узнав о Элени. «Но я не хочу терять её. Не после того, как почувствовал её тепло на груди. Не после того, как увидел, как она смотрит на меня — с вопросом, с надеждой? Я должен сказать правду. Сегодня. Иначе она слепо кинется защищать Адиля, как всегда, и Шериф использует это. А потом... когда правда всплывёт, она разорвёт наш договор. И меня вместе с ним».
Сердце сжалось от этой мысли — больно, как от удара. Но он не мог больше молчать. Не после того, как увидел, как Адиль уезжает, оставив сестру одну.
– Фадиме, – начал он тихо, не отрывая глаз от дороги. Голос вышел хриплым — от напряжения, от того, что внутри всё кипело.
Она не ответила сразу. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она шевельнулась, оторвав взгляд от окна.
«Что ему сказать? — думала она. — Он видел всё. Видел, как я сломалась. А теперь... молчит. Жалеет? Или ждёт, когда я соберусь?»
– Я знаю, – прошептала наконец, голос слабый, как эхо. – Нам нужно в особняк Фуртуна. Проведать Ширин.
– Да... – Исо кивнул, сглотнул ком в горле. Она думает о Ширин, даже после всего. Моя бабушка... она была добра к ней в детстве. А моя семья... мы не заслужили такой доброты. – Но ещё... почему они не сообщили раньше? Как будто мы не должны были знать.
Фадиме тяжело вздохнула, её дыхание запотело стекло, создав туманный круг, через который мир казался размытым.
– Для них это было неприемлемо. – Голос её был почти безжизненным ,– Они думали, что мы заняты. Брачная ночь и всё такое.
Слова упали между ними, как камень в воду — тяжело, с всплеском. Исо сильнее сжал руль — костяшки побелели, вены на руках вздулись. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу — гнев, стыд, желание защитить. "Брачная ночь... — подумал он горько. — Они думают, что мы... что я... что она... " Грудь сжало — больно, как от воспоминания о её дрожащих руках у зеркала.
Фадиме мельком увидела, как напряглись его руки, как дрогнул кадык. Она уже не первый раз замечала это: его странные реакции. То он закрывает её собой после взрыва дома Фуртуны, рискуя жизнью. То стоит между ней и Шерифом на фабрике, хотя дядя — его кровь, его семья. То вспышка ревности, когда она шутливо упомянула какого-то парня из прошлого — его глаза темнеют, как шторм. То взгляд — долгий, жгучий, когда думает, что она не видит. То как он хотел купить ей хну, чтобы она не чувствовала себя обделённой на собственной свадьбе — простой жест, но такой... заботливый.
«Почему он так себя ведёт? — спрашивала она себя снова и снова, сердце стучало чаще. — Он же Фуртуна. Он должен хотеть, чтобы я исчезла. Чтобы я не мешала. Тогда почему... почему его прикосновения такие... осторожные? Как будто я из стекла. Как будто он боится разбить меня. Или... нет, не может быть. Он просто играет роль. Не хочет сесть в тюрьму, стать убийцей. Правда же? Или... неужели он что-то испытывает ко мне? Нет, Фадиме, не фантазируй. Ты всегда одна — так и останешься.»
Она повернулась к нему всем телом, решившись.
– Исо, ты... – начала она, но голос сорвался. Она хотела спросить прямо: «Ты что-то ко мне чувствуешь?»Но страх — тот самый детский страх быть отвергнутой, как Адилем, как всеми — сдавил горло. «А если он скажет „нет"? Если посмеётся? Я не выдержу ещё одного удара сегодня.»Поэтому она сказала другое: – Извини меня за то, что произошло возле участка. Я перенервничала.
Исо резко повернул голову, его голубые глаза вспыхнули задором — тем самым, который всегда появлялся, когда он хотел её разозлить или рассмешить, чтобы прогнать тени с её лица.
– За что? – переспросил он с лёгкой усмешкой, но внутри подумал: Она извиняется? За то, что доверилась мне на миг? Нет, Фадиме, ты не должна извиняться. Это я должен — за то, что не сказал раньше. – За то, что вцепилась в мою руку, как дикая кошка? Или за то, что прильнула к моей груди, как домашняя? Объясни мне, а то я не понимаю, за что прощать тебя?
Фадиме моргнула. Потом фыркнула — коротко, почти против воли. Уголки губ дрогнули в улыбке — первой за последние часы. Он шутит? Сейчас? — подумала она, тепло разлилось в груди.
– Какая же ты заноза, Исо Фуртуна, – воскликнула она, но в голосе уже не было той тяжести. "Заноза, которая колет, но... не ранит. Странно."
– Ну моей жене стало плохо, – серьёзно ответил он, глядя ей прямо в глаза. Внутри он думал: "Жене... слово режет, потому что это правда, но не вся. Я хочу, чтобы это было настоящим." – Она прильнула ко мне, желая поддержки. Кто я такой, чтобы отказать своей жене? А, Фадиме Фуртуна?
Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла. "Что он имеет в виду? — паниковала она внутри. — Это роль? Или... нет?"
Машина наехала на камень, их встряхнуло — и Фадиме наконец пришла в себя.
– Фадиме Кочари, – упрямо сказала она, отворачиваясь к окну, но щёки уже горели.
– В прошлом, – ответил Исо тихо, но твёрдо, с лёгкой усмешкой, которая не скрывала серьёзности. „В прошлом, потому что теперь ты моя. И я не отпущу".– В настоящем и в будущем ты — Фадиме Фуртуна. И мы подъезжаем к особняку. Веди себя спокойно, дорогая.
– Фуртунчик, я тебя когда-нибудь задушу.
– Задушишь, задушишь, – спокойно отозвался он, махнув рукой. – Жду этого с нетерпением, женушка.
"Если это значит, что ты прикоснёшься ко мне — то да, жду."
Машина остановилась у ворот особняка Фуртуна — большого, старого дома с белыми стенами, красной крышей и садом, где ветер шелестел листьями оливковых деревьев. Исо вышел первым, обошёл машину и открыл дверь со стороны Фадиме.
– Прошу, моя дорогая, – сказал он с театральным поклоном, подавая руку. Но внутри думал: "Она выглядит испуганной. Как будто входит в логово врага. А это мой дом..." – Мы приехали.
Фадиме посмотрела на его ладонь — широкую, сильную, с мозолями от оружия и работы. Взгляд поднялся к его лицу — голубые глаза смотрят так... тепло? "А играет ли он вообще? — подумала она вдруг с ясностью, от которой перехватило дыхание. — Или это... настоящее? Почему мне хочется верить, что настоящее?"
Она положила свою ладонь в его — маленькую, холодную. Он сжал её пальцы — нежно, но уверенно. И повёл к дому, где свет в окнах манил, как маяк в шторме.
В холле их встретил знакомый запах — дерево, старый ковёр, лёгкий аромат лаванды, который всегда витал вокруг Ширин, смешиваясь с солью от моря, проникающей через приоткрытые окна. Из гостиной доносился её голос — слабый, но живой, полный той же тёплой властности, что и раньше. У Фадиме сразу стало легче дышать — Ширин в порядке. По крайней мере, кто-то в этом мире не забыл о заботе. У Исо тоже отлегло от сердца:Бабушка... она всегда была якорем в их бушующем море .
Исо наклонился, доставая с полки тапочки — мягкие, бархатные, явно предназначенные для гостей. Его движения были медленными, осторожными — он хотел помочь, но боялся: "А если она отшатнётся? Если подумает, что я навязываюсь? Но... я не могу просто стоять и смотреть, как она мучается."
– Давай я помогу тебе, – прошептал он, опускаясь на колено. Руки слегка дрожали — от неуверенности, от желания прикоснуться. – Надеюсь, ты в них не утонешь.
– Спасибо, – тихо ответила она, позволяя ему надеть тапочки. Её нога в его руках казалась такой хрупкой — он задержал прикосновение на миг дольше, чем нужно, чувствуя тепло её кожи.
Он взял её руку — аккуратно, почти благоговейно, боясь, что она вырвется. "Что, если она оттолкнёт? — подумал он, сердце стучало. — Но я не могу не сделать этого. Она нуждается в поддержке." Наклонился ближе, так что его дыхание коснулось её щеки — тёплое, неровное.
– Не волнуйся, – сказал он, заглядывая прямо в глаза. – Никто тебе здесь не навредит. Хорошо?
Фадиме почувствовала, как меняется её собственное дыхание — чаще, теплее. Он видел её страх — не тот, что перед врагами, а тот, глубокий, детский, когда боишься быть не нужной. И он не смеялся над этим. Не отмахивался. Он просто... был рядом. "Его глаза... такие искренние, — подумала она. — Как будто он действительно заботится."
– Для них мы до безумия влюблены друг в друга, – продолжил он шёпотом, почти касаясь её лба своим. Его дыхание было неровным — от близости, от страха отказа. – А люди любят всё друг в друге, понимаешь? Будь сама собой. Не скрывай свой характер. Они всё равно слабее тебя.
– Они твоя семья, Исо, – прошептала она в ответ, не отводя взгляда.
Он сжал её руку сильнее — неуверенно, но решительно. Пальцы другой руки невесомо погладили тыльную сторону её ладони — лёгкое прикосновение, как проба: "Не отшатнётся ли? Но... я не могу остановиться. Она нуждается в этом."
– Моя мама отрезала тебе волосы ради несчастной земли, которая даже ей не принадлежит, – сказал он, и в голосе появилась горечь, смешанная с болью. "Я стыжусь их. За всё, что они сделали тебе." – Дядя приказал убить тебя, чтобы сделать больно твоему брату.
На последнем слове он не выдержал — прислонился лбом к её лбу, закрыл глаза, перевёл дыхание. "Близко... слишком близко, — подумал он в панике. — А если она оттолкнёт? Если скажет 'прекрати'? Но... я не могу иначе. Я ... люблю её." Дыхание выровнялось, но сердце стучало, как барабан.
– Так что, будь моя воля... я бы отказался от них. Заперся бы на плато с тобой. И всю жизнь слушал бы твой голос.
Фадиме замерла. Сердце стучало так громко, что казалось — он слышит. "Что он говорит? — паниковала она внутри. — Это... признание? Или роль? Но он такой тёплый, дыхание настоящее. Что я чувствую?"
– Фуртунчик... – выдохнула она, голос дрожал.
– Полумафия, – хрипло ответил он, делая глубокий вдох. – Я не хочу никаких секретов между нами. Сегодня я расскажу тебе тайну. Это не моя тайна — но ты должна знать. После того, как мы вернёмся на плато... я расскажу. Обещаю.
Она только кивнула — слов не было. "Тайна? — подумала она. — Что ещё скрывает этот Фуртуна? Но... почему я хочу верить ему?"
Исо отстранился — медленно, неохотно, с лёгким вздохом. С ним ушло тепло, спокойствие, ощущение, что мир на миг стал безопасным. "Я сделал это, — подумал он. — Прикоснулся. И она не оттолкнула. Может... есть шанс?"
И в голове Фадиме родился другой вопрос — тихий, но ясный, как первый луч солнца над морем:
«А что я испытываю к Исо?»
Она не знала ответа.
Но впервые за долгое время ей было страшно не узнать его.