3. Нейл: сон и проблемы богатых
Июль 2023 года
Мемфис, штат Теннеси
☘︎︎ Нейлсон
И снова я в этом кафе, сделанном в стиле шестидесятых. Запах еды, древесины и старого винила наполнил воздух, а тусклый свет ламп мягко освещал стену, заваленную пластинками.
Здесь никого нет. Никогда никого не бывает. Разве что только я и...
Она.
Прогуливаясь между столиками, я подошёл к стеллажу, прикоснулся к пыльным обложкам альбомов, и наконец-то услышал её. Голос, как сладкая мелодия, пробил моё сердце, заставляя весь мир замереть. Я обернулся и увидел свою загадочную девушку со светлыми локонами, стоящую у стойки с виниловыми пластинками. В руках у неё была старая пластинка Билли Холидэй, а глаза сияли, как звезды, вплетённые в ночное небо.
— Привет, — сказала она с теплой улыбкой, и я почувствовал нестерпимое желание обнять её и расцеловать. — Ты любишь музыку так же, как и я?
Я невольно кивнул, и отчасти не солгал. Правда заключалась в том, что музыку я полюбил только из-за неё. Из-за снов, в которых она всё чаще и чаще представала передо мной в самых различных ситуациях, но с неизменно любящим музыку сердцем. Она стала для меня вдохновением, мечтой, краской, которой я раскрасил бы свои пустые дни.
Она аккуратно подстроила пластинку на проигрыватель. Мелодия наполнила пространство, и она начала танцевать. Я не мог оторвать от неё взгляд. Непередаваемое чувство радости окутывало меня, когда она кружилась в ритме музыки.
— Это моя любимая песня, — прошептала она. Для себя я давно подметил, что что бы она ни сделала, это вызывало во мне бешеный приступ тахикардии.
Незнакомка приблизилась ко мне, и я понял, что сейчас, возможно, смогу сделать то, о чем так долго мечтал. Но каждый раз, когда я пытался шагнуть ближе, её лицо ускользало от моего взгляда, оставаясь в тени, как загадка, которую мне никогда не разгадать.
Вдруг звуки музыки начали затихать, и всё вокруг стало нечётким. Кафе растворялось: столики и витрины расплывались, как акварель на воде, а лампы тускнели. Я протянул к ней руку, но в тот момент, когда готов был схватить, она, как и всё остальное, исчезла. Остался только аромат её персиковых духов — сладкий и освежающий, как весенний вечер, и эхо её звонкого смеха.
Я проснулся в своей комнате, с сердцем, полным горько-сладкого чувства. Этот яркий сон вновь оставил во мне ощущение чего-то прекрасного, но давно утерянного. Я пытался запомнить каждую деталь — её улыбку, её движения, тот несказанный разговор.
— Молодой господин, вам пора вставать, — услышал я в стороне, и тяжёлый вздох, тут же сорвавшийся с моих губ, не заставил себя долго ждать.
Я протёр лицо, особое внимание уделив глазам, и повелел горничной, раскрывавшей в этот момент шторы, покинуть комнату. Она поклонилась и ушла; комната тотчас залилась утренним солнечным светом, отчего я недовольно поморщился.
Повернул голову в сторону тумбочки в попытке разглядеть время, и — о, чудо! — мне это удалось.
Семь утра. В полвосьмого, как и всегда, начинался семейный завтрак. Расписание в нашем доме обладало священным статусом, нарушить который, всё равно что совершить святотатство.
Я принял душ, смыл с себя остатки сна и персикового аромата, натянул маску «идеального наследника» и спустился вниз.
В столовой стояла оглушительная тишина. Слышно только, как серебряная ложка отца с едва уловимым звоном касалась края фарфоровой чашки. Этот звук бил по моим натянутым нервам, как молот по наковальне.
Я отодвинул стул. Скрип ножек по паркету казался здесь преступлением против гармонии.
— Ты опоздал, — голос отца холодный и ровный, как лезвие скальпеля. Он не оторвался от свежего выпуска The Wall Street Journal.
— На целых десять минут, — добавила мама, изящно отламывая кусочек круассана. В её взгляде было только разочарование от того, что механизм дал сбой.
О, ужас. Целых десять минут. На кол меня. Расстрелять на заднем дворе между ухоженными кустами гортензий.
— Спасибо за доклад, — бросил я, даже не притронувшись к омлету, который выглядел слишком идеально, чтобы быть настоящей едой. — А то без вас я бы не справился.
— Нейлсон Клаус Эванс, — мама отложила салфетку. — Хватит дерзить. Это вопрос дисциплины.
Если вы думаете, что она сказала это, хоть немного повысив голос, то ошибаетесь. Потому что это было сказано с тем же тоном, как если бы обсуждалась погода за окном. И это раздражало меня больше всего.
— Хватит разговаривать со мной, как с подчиненным! — Я почувствовал, как внутри закипает глухая ярость. Бросив свою салфетку прямо в центр стола, я нарушил безупречную сервировку. — Я ваш сын, а не стажер в компании. Вы как два заведенных робота: никакой эмпатии, никакого сострадания, всё должно быть по регламенту. Нейросеть сейчас и то живее вас будет.
Я резко встал. Стул с грохотом отлетел назад, заставляя горничную в углу вздрогнуть и опустить глаза. Я ждал. Секунду, две... Ждал, что мама встанет, подойдет, спросит, что со мной происходит. Что отец отложит газету и просто посмотрит на меня как на человека.
Но они продолжили завтракать. Будто я — всего лишь помеха в радиоэфире, которую они успешно проигнорировали. Я их переоценил. Снова.
Схватив сумку для тенниса, я спустился в холл. Ноги в кроссовках казались слишком тяжелыми для этого дома, где принято ходить бесшумно.
— Водитель ждёт вас у входа, молодой господин, — доложил дворецкий, замирая в полупоклоне.
— Обойдусь, — отрезал я и, повысив голос так, чтобы он эхом разнесся по стерильному коридору и долетел до столовой, добавил: — Уж я-то смогу самостоятельно добраться до школы.
Я вышел на улицу, с силой захлопывая за собой массивную дверь. Звук удара показался мне самым честным звуком в этом доме за всё утро.
Теннисный корт встретил меня привычным запахом раскаленного на солнце покрытия и резким звуком ударов мячей. Здесь всё было подчинено геометрии: ровные линии, четкие углы, белая форма, которая должна оставаться ослепительной даже после двух часов игры.
Мой тренер, мистер Уайт, ждал меня с секундомером в руках. Он посмотрел на часы, затем на меня.
— Опаздываешь, Нейлсон. Твой отец звонил. Просил увеличить нагрузку на подаче.
Я молча сжал рукоять ракетки. Кожаная обмотка казалась липкой.
«Твой отец звонил». Даже здесь, среди сетки и мячей, он незримо стоял у меня за спиной, корректируя траекторию моей жизни.
— Начнем, — бросил я, выходя на линию.
Первые тридцать минут я был идеальным механизмом. Удар. Свист. Точное попадание в угол. Удар. Свист. Точное попадание в угол. Мистер Уайт довольно кивал, делая заметки в планшете. Но внутри меня что-то вибрировало, как перетянутая струна. Я вспомнил сон. Аромат персика. Билли Холидей. Тот мир был живым, текучим, а этот... этот состоял из расчерченных квадратов, за пределы которых мне нельзя было выходить.
— Нейлсон! Локоть выше! Твой отец хочет, чтобы ты...
— К чёрту моего отца! — выкрикнул я, и звук собственного голоса показался мне оглушительным в этой тишине клуба.
Мистер Уайт застыл с открытым ртом. Я подбросил мяч для подачи, но вместо того, чтобы аккуратно переправить его через сетку, вложил в удар всю свою ярость, всю ненависть к этому утру, к этой жизни и к родителям-роботам.
Мяч со свистом пролетел мимо тренера и с оглушительным треском врезался в стеклянное ограждение корта. Послышался звон, и по стеклу поползла тонкая, как паутина, трещина.
— Тренировка окончена, — сказал я, бросая ракетку прямо на корт.
— Эванс! Ты куда? Я доложу...
— Докладывайте хоть президенту, — бросил я через плечо, направляясь к раздевалке.
Я не поехал домой. Вместо этого я побрел в сторону Бил-стрит. В Мемфисе это место, где воздух пропитан блюзом, даже если на дворе полдень. Я шел, глядя на людей: они смеялись, кто-то спорил, кто-то ел жирные бургеры прямо на ходу. Они были настоящими, каким не был никто из моего окружения.
Я зашел в небольшой магазинчик винила. Продавец, парень с дредами, даже не поднял головы.
— Билли Холидей есть? — спросил я. Мой голос прозвучал как-то слишком официально для этого места.
— Почти всё раскупили, парень. Остался один экземпляр «Blue Moon», но обложка немного помята. — Он выудил пластинку из-под кипы других альбомов. — Берешь?
Когда я коснулся глянцевой поверхности, по пальцам словно прошел слабый разряд тока. Та самая обложка. Та самая Билли.
— Да. Беру.
Я прикрыл глаза, понимая, что сон ускользал. В реальности у меня не было ни девушки, ни музыки, ни даже права просто погулять по городу без звонка отца.
Дома оказалось непривычно тихо. Родители уже ушли на очередной благотворительный прием, оставив после себя лишь едва уловимый аромат дорогого парфюма и выглаженной пустоты.
Я поднялся в свою комнату и, не включая основной свет, подошел к проигрывателю — подарку деда, единственной вещи в этом доме, которая не была куплена ради статуса. Игла мягко опустилась на винил. Легкое шипение, пара щелчков, и комнату заполнил бархатный, тягучий голос Холидей.
«Blue Moon... You saw me standing alone...»
Я сел на пол прямо у окна, глядя на огни Мемфиса. Музыка обволакивала меня, превращая стены комнаты в декорации того самого кафе из сна. Я закрыл глаза. Персиковый аромат снова почудился мне где-то рядом, в миллиметре от реальности.
— Кто же ты? — прошептал я в пустоту.
Я думал о том, что эта девушка из моих снов — единственная, кто знает меня настоящего. Не «наследника империи», не «талантливого теннисиста», а парня, который просто хочет дышать полной грудью.
Внезапно музыка из утешения превратилась в обещание. Я встал и вытащил из шкафа старый походный рюкзак. Руки действовали уверенно. Пара футболок, джинсы, толстовка. Я не побегу сейчас, мне нужно дождаться правильного момента. Но рюкзак, спрятанный в глубине гардероба, стал моим якорем. Теперь я знал, что за пределами этого дома есть жизнь, где поют блюз и где меня кто-то ждет. Будь она хоть призраком из моих сновидений.
Я снова сел у окна, слушая, как Билли поет о том, что ее луна наконец-то стала золотой.
Я коснулся холодного стекла окна. Где-то там, за горизонтом, была она. И я найду её. Даже если мне придется перевернуть весь этот чертов мир.
Эпилог главы: Пересечение
Ночь окутала Мемфис и Кларксдейл одним и тем же одеялом.
В Кларксдейле Аврелия слушала Билли, лежа на полу и чувствуя, как внутри неё просыпается Астера, требуя бежать.
В Мемфисе Нейлсон слушал ту же мелодию, глядя на собранный рюкзак и понимая, что его жизнь в золотой клетке подходит к концу.
Они еще не знали друг друга. Они были парнем и девушкой, разделенными милями и социальными статусами, но этой ночью их миры окончательно сошли с орбит, начиная движение навстречу.