Стены лабиринта

Утро началось с тупой, настырной головной боли — будто ночь оставила мне тяжёлое наследство.
Часы показывали чуть больше шести. Я какое-то время лежала неподвижно, вглядываясь в деревянный потолок, пока боль не скользнула ниже — к сердцу. Стоило мне выдохнуть чуть глубже, и вчерашнее вернулось, накрыв ледяной волной. Грудь сжало, глаза защипало. Мир расплылся, будто кто-то слегка развёл краску на воде.

Но я знала — как бы тяжело ни было, этот день придётся прожить. Сломаться я позволю себе позже.

Я медленно поднялась с постели, натянула одежду и вышла в ванную. Холодная вода обожгла кожу, но не вернула ясности. Я чистила зубы и смотрела в своё отражение — тусклые глаза, отёкшие веки, потухший взгляд.
В голове неотступно крутилась одна-единственная мысль: Галли.

Почему он вчера не пришёл? Он ведь знал, что Дэвид был для меня важным человеком. Он знал всё.
И всё равно не появился. Не обнял. Не сказал хоть слово.
Боль от мысли резала сильнее физической.

Я вышла на улицу — в пустой, вымерший Глейд. Даже воздух был другой: тягучий, тяжёлый, будто каждый вздох давался через усилие.
Все любили Дэвида. Он был не просто частью нашего маленького мира — он был его светлой стороной, той, что удерживает тебя от безумия. Его потеря ударила по каждому.

Фрай уже стоял у очага.

— Утро, — сказала я, подойдя ближе.

Он внимательно оглядел меня — взгляд остановился подольше, чем обычно.

— Мягко говоря, ты выглядишь не очень.

— Ужасно, — призналась я. — Лучше бы вчерашнего дня просто не было.
Бегуны... ушли?

— Алби запретил. Два дня никто не заходит, — ответил Котелок, помешивая кашу. — Минхо сам не свой. Он винит себя. Бен ходит кругами, Ньют сидит и смотрит в стену. Да и ты...

— Выдержу, — я выдохнула. — Хоть бы попытаться.

Я занялась готовкой, чтобы не думать.
Гречка шумела в котле, мясо шипело на сковороде, капли жира прыгали на камень. Я мыла посуду, натирала столы — механично, как будто чужими руками. И чем больше делала, тем меньше слышала собственные мысли.

К восьми мы уже разносили завтрак.
Я взяла свою порцию и осталась на кухне — не хотелось смотреть людям в глаза.
Гриндеры приходили молча, ели молча. Даже ложки звенели тише, чем обычно.

Съела пару ложек — и всё. Больше не лезло.

Мысли о Дэвиде хрупко цеплялись одна за другую, путая дыхание.

Как теперь жить? Как дальше?
И каково сейчас Минхо?..

Нужно навестить его.

Я убирала тарелки, когда вошёл Галли.
Он остановился у входа, будто собирался что-то сказать.

Но я заговорила первой.

— Где ты вчера был?

Он вздрогнул. Плечи чуть опустились.

— Адалин... я... извини.

Слабое, позднее, пустое извинение.
Запоздалое, как дождь, когда пожар уже всё сжёг.

— Мг, — сказала я холодно, отвернувшись.

Он постоял секунду, будто надеясь, что я передумаю.
Но я не передумала.
И он вышел.

Слёзы сами покатились по щекам. Даже не горячие — тяжёлые, выжатые.

Фрай подошёл первым.

— Ты в порядке?

— Очень бы хотелось сказать "да"... но нет.

Он сжал мою руку — мягко, по-семейному.

— Я рядом. Всегда. Можешь опереться на меня.

Я обняла его — крепко, как брата. Его тепло хоть чуть-чуть удержало меня на поверхности.

— Спасибо... Можно я схожу к Минхо?

— Иди. Я дам ему завтрак.

Дорога к хижине бегуна казалась длиннее, чем обычно. Я шла по Глейду, но будто через плотный туман — слух приглушён, шаги ватные.
Постучала.

— Минхо? Это я.

Он открыл дверь, и сердце сжалось.
Он был как тень самого себя: без выражения лица, без сил.

— Проходи.

Я поставила еду на стол.

— Ты должен поесть хоть немного.

— Не могу, — он потер лицо ладонями. — Я не могу есть. Не могу спать.
Не могу... жить.

Эти слова были хуже крика.

Я села рядом и положила ладонь на его плечо.

— Минхо... ты должен. Ради Дэвида. Он бы не хотел, чтобы мы погибали вместе с ним. Он мечтал, чтобы мы выбрались отсюда, нашли семьи... чтобы у нас была жизнь.
Чтобы однажды... мы рассказывали детям, каким он был человеком.

Он поднял на меня глаза — покрасневшие, изломанные.

— Ты права... Мы должны жить за него. Чтобы его смерть не была пустой.
И ты тоже... перестань плакать.

Он осторожно стёр мои слёзы.

— Я обещаю. Только ты тоже попробуй поесть позже, ладно?

Я кивнула и уже собиралась выйти.

— Адалин... — он будто впервые за день улыбнулся. — Спасибо.

День тянулся мучительно медленно.
Готовка. Посуда. Растирание столов. Бесконечная работа.

К вечеру я заставила себя поесть хоть немного и подошла к столу, где сидели Ньют, Бен и Минхо.

Воздух в столовой был тяжёлым, как перед грозой. Никто не говорил громко — каждый шёпот звучал будто через слой ваты. Я взяла свою тарелку и села. Хотелось быть рядом с теми, кто понимал боль — не словами, а взглядом.

— Я к вам, — тихо сказала я.

— Садись, — Ньют подвинул стул. Его рыжие волосы растрепались, а глаза выглядели так, будто он не спал сутки.

— Ты как? — спросил Бен. Его голос был низким, мягким — он редко так говорил.

— Держусь, — ответила я. — Хоть бы пытюсь... а вы как?

Первые несколько минут мы ели молча. Минхо ковырял еду ложкой, даже не глядя на тарелку — он будто ел по инерции, как машина, которой приказали двигаться. Бен нервно перебирал пальцами край стола. Ньют смотрел на огонь, который освещал зал, — взгляд его был пустоват, будто он спрашивал у пламени ответы на вопросы, которых никто не слышал.

— Знаете... — Ньют наконец заговорил, — Дэвид всегда садился вот сюда, справа.
Он коснулся рукой пустого места.

Меня перекололо внутри.

— Он любил с утра шутить так, что я хотел его прибить, — добавил Бен.

Минхо фыркнул, но не весело, а почти болезненно:

— Он умел раздражать, как никто. И... подбадривать, как никто.

Мы тихо улыбнулись — грустно, но тепло.

И в этот момент к столу подошёл Галли.
Я почувствовала его раньше, чем увидела — будто воздух напрягся.
Он держал свою тарелку, выглядел так, будто репетировал фразу на подходе.

— Можно сесть? — его голос прозвучал тихо.

— Нет, — резко сказала я.

Минхо резко поднял голову.
Бен перестал трогать край стола.
Ньют нахмурился.

Галли замер. Он не ожидал, что я отвечу так.
Смотрел на меня — не зло, а растерянно.
Как будто пытался понять, что делать дальше.

Но я отвернулась.
Не сегодня. Не после того, что он не пришёл вчера.

Тишина стала ледяной. Даже огонь будто потрескивал тише.

Несколько секунд он стоял, затем выдохнул:

— Я... понял.

И ушёл.

Минуту мы сидели молча, потом Ньют медленно повернул голову.

— Это что было? — осторожно спросил он.

— То, что вы услышали, — ответила я, не поднимая глаз.

— Вы... поссорились? — тихо добавил Минхо.

— Да. И не хочу об этом, — выдохнула я.

Ребята переглянулись — коротко, понимая без слов, что лучше не давить.
Ньют легонько коснулся моей руки. Бен кивнул. Минхо сжал плечо. И этого было достаточно.

Мы сидели дальше вчетвером.
Просто слушали, как Бен обсуждает завтрашнюю работу, Ньют вспоминает, что Дэвид хотел построить новый стол, Минхо тихо кивает.
И от этих разговоров становилось легче. Теплее.
По-человечески живо.

После ужина я перемыла посуду и поднялась на вышку.
Глейд внизу казался маленьким и беззащитным. Лабиринт — бесконечным.
Я достала спрятанное пойло, сделала несколько глотков, и тогда услышала шаги — лёгкие, осторожные.

На вышку поднялся Алби.

— Фрай сказал, что ты здесь, — сказал он. — Я решил убедиться, что ты хоть немного держишься.

— Хотела побыть одна, — тихо ответила я.

— Иногда одной быть нельзя.

Мы молчали, глядя на звёзды. Алби наконец заговорил:

— Ты думаешь, я не знаю эту боль? Когда я прибыл в Глейд... я был один. Совсем один. Месяц.

Я повернулась к нему.

— Один?

— Ни одного человека. Только хижины, стены, тишина. Я думал, что сломаюсь.

— А потом поднялся лифт. Там был Джордж — первый мой друг. Мы были вдвоём. И это спасло меня.

Он сжал руки.

— И однажды Джордж пошёл в лабиринт. Его ужалил гривер. Я был вынужден остановить его, потому что кроме меня никого не было.

Алби посмотрел прямо на меня:

— Ты не одна, Адалин. Живи. Ради Дэвида. И ради себя.

Он накрыл меня своим плащом. Тёплым, знакомым, безопасным.

— Спасибо... — прошептала я.

Мы сидели так долго, пока ночь не укрыла Глейд, пока боль не стала немного легче, не оставшись одинокой.

Когда я вернулась в хижину, сил не было ни на что.
Я рухнула на кровать, закрыла глаза и лишь прошептала:

— Пускай ночь заберёт хоть часть боли...

И провалилась в сон, впервые за два дня без слёз.

——
1307 слов