Зарянка

10 апреля 1976 год.
Поместье Лестрейндж.

Воздух в поместье Лестрейндж казался застывшим, пропитанным запахом старого камня и невысказанной угрозы. Рабастан мерил шагами свой кабинет, словно разъяренный зверь в клетке. Его зубы были стиснуты до боли. Как? Как эти ничтожные Мародёры и их слизеринские подпевалы узнали? Кто посмел открыть рот? Подозрение, едкое, как кислота, выжигало его изнутри, и единственным объектом для выплеска этой ярости была она.

Он стремительно, не сбавляя шага, направился в комнату Камиллы. Дверь распахнулась от мощного удара ноги, врезавшись в стену с грохотом, похожим на пушечный выстрел.

Камилла вздрогнула, выронив перо. Она сидела за письменным столом, сгорбившись, и в тусклом свете свечи что-то лихорадочно строчила.

— Своим поганым друзьям пишешь? — голос Рабастана был тихим, но в этой тишине таилась смертельная опасность. Он подошел ближе, его тень накрыла её, как саван. — Жалуешься? Просишь спасения?

Камилла медленно обернулась. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а под глазами залегли глубокие тени. Она глубоко вздохнула, стараясь скрыть дрожь в руках.

— Нет, — её голос был едва слышным, но твердым. — Эссе по трансфигурации. Ты ведь сам запретил мне возвращаться в Хогвартс, но я не хочу стать... ничем.

Этот ответ, эта жалкая попытка сохранить остатки своей личности, привела Рабастана в бешенство.

— Ты и так ничто! — взревел он.

Его рука мертвой хваткой вцепилась в её волосы. Камилла вскрикнула, когда он резко дернул её на себя. Мир перед её глазами качнулся, и в следующее мгновение она уже летела на пол. Глухой удар. Голова встретилась с тяжелой ножкой кровати. Вспышка боли ослепила её, во рту разлился металлический вкус крови, а в ушах зазвенело.

— Разве я не предупреждал тебя? — Рабастан навис над ней, его лицо исказилось в гримасе чистого, незамутненного зла. — Ты — Лестрейндж! Ты не имеешь права пачкать эту фамилию общением с отребьем.

Он снова схватил её, на этот раз за плечи, и наотмашь ударил по лицу. Голова Камиллы дернулась, кожа горела, но она не плакала — слез больше не осталось. Рабастан рывком поднял её и швырнул на кровать, которая под её весом отозвалась издевательским скрипом.

На его губах заиграла та самая мерзкая, торжествующая улыбка, которую она видела в своих кошмарах. Камилла всё поняла. Холодный ужас сковал её конечности, превращая их в свинец. Она попыталась отползти к стене, сжаться в комок, исчезнуть, раствориться в воздухе, но он был быстрее. Его руки, грубые и безжалостные, пресекли любую попытку к бегству.

Сначала на пол полетела его рубашка, затем брюки... Камилла закрыла глаза, молясь лишь о том, чтобы сознание покинуло её раньше, чем всё начнется. Но реальность была беспощадна.

Из комнаты, ставшей для неё камерой пыток, раздавались крики протеста — отчаянные, захлебывающиеся. Но вскоре они сменились тяжелыми, надрывными стонами, в которых не было ни капли радости — только бесконечная, черная, как сама смерть, безысходность и боль растоптанной души.

17 апреля 1976 год

Камилла лежала неподвижно, уставившись в потолок. Белая лепнина над головой стала её единственным собеседником за последние дни. Она считала трещины в гипсе, пытаясь заглушить крик, рвущийся изнутри. *Сколько еще?* Месяц? Год? Всю жизнь? Надежды не было.

Дверь распахнулась. Рабастан вошел, насвистывая какой-то мотив, и эта его бодрость была омерзительнее любых побоев.

— Вставай, — бросил он, поправляя манжеты. — Сегодня у нас будут важные гости. Твои родители и этот твой никчёмный, позорящий род братец. Нужно показать им, какая мы идеальная семья.

— Я не встану, — голос Камиллы прозвучал тускло. — Мне плохо. Меня... тошнит от всего этого. Я неважно себя чувствую.

Рабастан замер. Его глаза сузились, изучая её бледное, осунувшееся лицо. В этом взгляде не было заботы — только холодное подозрение, что она пытается саботировать его «триумф» перед Блэками.

— Вот как? — он криво усмехнулся. — Ну, раз ты так «больна», пусть тебя осмотрит кто-то, кто не умеет лгать.

Он щелкнул пальцами. С негромким хлопком в центре комнаты появилась Руби. Маленький домовик дрожала всем телом, её огромные глаза были полны ужаса, а уши поникли.

— Что... что требует господин? — пропищала она, не смея поднять взгляд.

— Осмотри её. Живо, — приказал Рабастан, складывая руки на груди.

Руби медленно, семенящими шагами, подошла к кровати. Её крошечная, холодная рука коснулась запястья Камиллы, затем скользнула по лбу. Камилла закрыла глаза, чувствуя, как от этого прикосновения по телу проходит разряд странной, древней магии. Вдруг Руби замерла. Её рука остановилась в области живота девушки.

Домовик подняла на Камиллу взгляд, полный такой невыразимой грусти и сочувствия, что сердце Камиллы пропустило удар. Руби повернулась к Рабастану.

— Наша госпожа... она носит дитя, — прошептала Руби. — Госпожа беременна.

И домовик мгновенно исчезла, словно боясь последствий своей новости.

Тишина в комнате стала осязаемой. Рабастан стоял неподвижно, и на его лице отразилась целая гамма эмоций: от шока до мерзкого, собственнического торжества. Он подошел к кровати и сел у её ног. Его пальцы коснулись её волос, и Камиллу передернуло, словно по ней поползла змея.

— Об этом никто не должен знать, — прошипел он, и его голос был полон стали. — Ни твои родители, ни Регулус. А особенно Сириус. Ты меня поняла? Пока я сам не решу, когда объявить об этом наследнике.

Камилла лишь безвольно кивнула, глядя в пустоту. Рабастан резко поднялся, одернул пиджак.

— Мне нужно в Хогвартс, — бросил он через плечо. — Есть дела, которые не ждут. Не скучай тут, мамочка.

Когда дверь за ним закрылась, Камилла содрогнулась в рыданиях. Она закрыла лицо руками, и звуки её плача тонули в подушке. Ей было семнадцать. Она сама еще была ребенком, запертым в кошмаре, а теперь внутри неё рос плод этого кошмара.

Она прижала ладони к животу. Сначала её захлестнула волна отвращения — это была часть Рабастана, часть его жестокости. Но потом... сквозь боль и ужас пробилось иное чувство. Маленькая, хрупкая искра.

Если этот ребенок родится, он будет моим — подумала она, захлебываясь слезами. — Не его. Моим. Он станет моей причиной дышать. Моей единственной надеждой выбраться отсюда.

В этот момент Камилла поняла: теперь она будет бороться не за себя. Она будет бороться за то, чтобы это дитя никогда не стало похожим на своего отца.