Пробуждение
Сознание медленно прорывалось сквозь густую пелену. Тьма в голове постепенно рассеивалась, я, наконец, начала приходить в себя. Но не спешила открывать глаза — попросту не могла себя заставить. Веки были словно свинцом налиты. Мне требовалась какая-то опора, что-то, на чём можно сконцентрироваться.
Голова раскалывалась. На неё будто колокол надели и постучали по нему чугунной сковородой. Затем к горлу подступила тошнота, да ещё и во рту пересохло. Самое мерзкое ощущение, какое только можно представить. Примерно так я себя чувствовала, когда однажды на празднике выпила слишком много бургундского вина. Оно было таким вкусным, насыщенным... и я не устояла. На утро, разумеется, очень пожалела об этом.
Из меня вырвался сдавленный хриплый стон, я наконец смогла пошевелиться, пусть и с большим трудом. Пальцы нащупали... мешок из-под картофеля? Ткань была уж больно грубой, я не привыкла спать на такой. Спиной я ощутила жёсткость. Не голую жёсткость, как показалось поначалу, нет. Я лежала на каком-то тюфяке, застеленном холстиной. Затем глухо, словно сквозь стену, я услышала тихие голоса, шорох, звон склянок и какой-то шелест.
Не стоило торопиться. Немного отдыха, и мне непременно станет лучше. И, кажется, я провалилась в сон.
Сколько прошло времени? Чувствовала себя уже лучше, хотя боль в голове давала о себе знать.
Наконец-то смогла заставить себя открыть глаза. И первое, что увидела — тёмные своды потолка. Они тонули во мраке, лишь слегка выделяясь рефлексом холодного света из окон. После повернула голову. Боль стрельнула в виски, я сжала челюсти, в надежде, что станет легче, вот только, кажется, я лишь усугубила своё состояние и снова с губ сорвался хриплый стон. Лучше мне, разумеется, стало. Но что же случилось?
Запах медикаментов. Я не любила подобные места с детства. Обычно, когда я приходила сюда со старшими родственниками, здесь говорили «жить вам осталось недолго, вот держите, этого вам хватит до конца». Иногда этот вердикт был ошибочным. Моя дорогая двоюродная бабушка переживёт саму Королеву Викторию, я уверена. Так или иначе, лично мне просто везло слышать «полностью здорова». Но этот раз мог закончиться не очень хорошо. И, честно, с такой болью, какую я ощущала до сна, я вообще поражена, что ещё жива.
Послышались шаги. Размеренные, широкие. Сквозь звон в ушах еле смогла их расслышать. Я повернула голову к источнику звука. Поначалу это было одно тёмное мутное пятно, что пряталось в тени, а затем снова подсвечивалось окнами. Стоило пятну приблизиться, как оно разделилось на два: широкое и маленькое. Я закрыла глаза. Двоится что ли? Я ведь слышала только одни шаги. Странно.
В любом случае, сейчас скажут, что мне осталось недолго. Точно скажут.
— Вот и очнулась! — прозвучал неожиданно весёлый мужской голос.
Он был мягким, пожилым, тёплым. Я почему-то сразу вспомнила своего дедушку.
— Вот и стоило сопротивляться? — спросил он.
Сопротивляться?
Я бросилась рыться в памяти, выискивая события последних часов или дней. Последнее, что я помню — это то, что мне завязали глаза каким-то полотном. Меня куда-то везли. Долго. По неровной дороге. Я подпрыгивала на кочках, вероятно, возмущалась. Не люблю, когда меня везут неаккуратно. Затем, по прибытию, куда-то вели, сапоги утопали в грязи, я чувствовала запах леса, лицом ощущала морось, а в груди нарастала паника. Впервые за долгое время. Я помню, что тогда почувствовала прилив сил. Подумала, будто бы что-то ещё могу изменить в своей жизни. Резво двинулась вперёд, попыталась вырваться, вроде, даже закричала. Что было дальше... а дальше...
— Где я? — мой голос был будто бы чужим — хриплым, тихим, тусклым.
— В лазарете, где же ещё? — ответил мужчина. Он, судя по всему, врач.
Послышался звонкий «чпок». С таким звуком извлекают пробку из бутылки. Едкий запах спирта заполнил клочок пространства и я машинально кашлянула.
— Почему? — спросила я, хотя прекрасно знала ответ.
Потому что я посмела ослушаться. Потому что считала, что последнее слово будет за мной. Жаль, что моя история не столь романтична и лирична, как у героинь в романах. Я помню тот день, когда меня продали. Меня решили выдать замуж, отец мечтал об этой сделке, но я не собиралась становиться частью политики. Венчание, резкое несогласие, публичный скандал, подорванная репутация моей семьи и спустя всего несколько дней я услышала разговоры уже об иной сделке. Со мной не церемонились, а я и не сопротивлялась — гордо держала голову, пока меня вели под руки под аккомпанемент осуждающих, а порой и сопереживающих взглядов людей. Уверена, дай некоторым волю, они бы закидали меня камнями. Свою непокорность я несла как корону. Моё имя выкрикивали с такой же брезгливостью, с какой говорили о проститутках. Что я хотела этим показать? Что женщина вольна решать и выбирать? И теперь я здесь. И прав у меня ещё меньше. И цена мне каких-то жалких двести фунтов.
Я очнулась, когда прямо мне в нос ударил запах спирта. Перед моим лицом врач держал маленькую стопку с жидкостью. Я наконец нашла в себе силы, чтобы сесть. Девушка, которая стояла рядом с врачом, тут же спохватилась, подхватила меня под локоть и помогла мне удержаться. Другой рукой она взяла мою подушку и поставила её вертикально, чтобы я могла опереться. Я потянула руку ко лбу и тогда же почувствовала, что у меня перевязана голова.
Девушка взяла стопку из рук врача и поднесла ко мне.
— Лауданум! — всё так же бодро оповестил мужчина. — Предполагаю, что голова сильно болит, — уверенно сказал он.
И был чертовски прав. Я тут же выхватила стопку и, ни секунды не мешкая, выпила. По моему рту и горлу мгновенно разлилась жгучая горечь. Она была терпкой, химической, настолько отвратительной, что я вновь почувствовала тошноту. Я хотела что-то сказать, но лишь беспомощно махала рукой. Воды... просто дайте мне воды.
Холодный тяжёлый стакан тут же опустился в мою ладонь. Даже не задумываясь, начала жадно пить. Рука дрожала, я пила неаккуратно, часть пролилась на грудь, шёлковая ткань блузки быстро стала влажной и прилипла к коже.
Как только стакан опустел и у меня его забрали, я уже смогла нормально осмотреться. Голова ещё болела, но не отвлекала от изучения нового места.
Лазарет был просторным. В ряд стояли пустые железные кушетки, возле каждой одна тумба и один простой деревянный стул. Этот лазарет чем-то напоминал военный госпиталь, который я как-то раз посещала с отцом. Запах спирта, гниения, стоны боли и бесконечные мольбы. Здесь же было тихо и пусто. Совсем никого, кроме меня и этих двух людей. Воздух, кстати, был свежим, если не брать в расчёт лёгкий шлейф медикаментов.
— Я доложу господину Фаусту о твоём пробуждении, — сказал врач. — Отдыхай пока. Успеешь ещё поработать!
Я открыла рот, хотела что-то спросить, но мужчина резво пошёл к выходу, насвистывая простую мелодию себе под нос. Я перевела взгляд на девушку. Она стояла рядом и медленно убирала какие-то ампулы обратно в коробочку. Они предназначались мне?
Взгляд скользнул по рукам. Хрупкие, кожа болезненно-бледная, тонкая, что даже в таком состоянии я смогла рассмотреть сухожилия и вены. На белых манжетах виднелись желтоватые, хотя нет, скорее оранжеватые, разводы. Посмотрела выше. Одежда простая: тёмно-синее, почти чёрное, длинное платье; белый, заляпанный какими-то багровыми пятнами, фартук, с вышитым красным крестом посередине. На правой руке белая повязка, тоже с крестом. Кажется, девушка была медсестрой.
Взгляд метнулся от шеи до ног. Тело юной девы: ни чёткой талии, ни широких бёдер, ни пышной груди.
Я посмотрела на её лицо. Девушка выглядела молодо. Совсем юно, я бы сказала. И несопоставимо с этим устало. Тёмные круги под глазами, всё такая же бледная кожа, будто бы её припудрили свинцовыми белилами. Румянца, ожидаемо, не было. Глаза, вроде, голубые. Или серые? Сложно понять. Взгляд потухший, я даже не видела бликов, но вот на губах играла лёгкая печальная улыбка. Вряд ли искренняя. Мне скорее показалось, что она уже отпечаталась от непрерывной работы в лазарете и необходимости улыбаться всем подряд. Волосы у девушки светлые, длинные до пояса и убраны в две косы. Правда, возле лица причёска уже растрепалась, а выбившиеся локоны выглядели неопрятно. Брови такие же светлые. В её облике смешались две крови — что-то суровое далеко северное, может, скандинавское. И что-то от той мягкой округлости, какую я замечала у польских девушек, гостивших в Лондоне. Дания? Швеция? Германия, может?
Кстати о бровях. Я прищурилась. У медсестры виднелась тонкая белёсая линия шрама, начинавшаяся слева почти у линии волос и заканчивающаяся на начале скулы. Шрам чудом не задевал глаз. Видимо, несчастный случай. И всё равно, беднягу с таким недостатком замуж никто не возьмёт. Посчитают уродиной.
Медсестра не обращала на меня внимания. Она молча занималась своим делом.
— Где я? — решила вновь задать тот же вопрос. Надеялась на конкретику.
Девушка даже не вздрогнула. Наверное, ожидала этого разговора.
— В лазарете, — спокойно ответила она то, что я уже и так слышала.
Голос её тихий, нежный, даже девичий. Робкий, будто бы она хотела, но запрещалось разговаривать. Лёгкий, почти незаметный акцент. Не могу определить какой...
— Кто ты? — поняла, что лучше просто познакомиться, чем продолжать давить. Она вряд ли скажет где именно я нахожусь.
— Я... — начала она всё так же тихо. — Я медсестра в этом поместье.
— Меня зовут Примроуз, — ответила я. — Дочь герцога Норфолка. Наше графство расположено к востоку от Лондона.
Медсестра кивнула. Сложилось впечатление, будто бы она не шибко образованна. Обычно, в моём окружении многие восхищались, узнав о происхождении. Норфолк — далеко не последнее графство в стране. Это моя родина, моё имя и моя гордость. Я ожидала если не удивления, то хотя бы вопросов, но меня встретило безразличие и пришлось перевести тему.
— Так... почему у меня перевязана голова?
Она замешкалась. На её чаше весов, вероятно, стояли запрет что-либо говорить и желание рассказать мне правду.
— Вы слишком сильно сопротивлялись, — наконец ответила она. — Не стоило. Безмолвные не терпят протестов. Повезло, что вы просто потеряли сознание, а могли память или вовсе зрение. Без памяти ещё можно жить. Даже легче будет. А вот без зрения туго придётся.
Вот почему так болела голова. Меня ударили. Бесцеремонно, грубо, будто бы я не дочь герцога, а сумасшедшая заключённая. Уму непостижимо! Как до подобного могли опуститься эти люди?! Да, продали. Но это ведь не даёт им право вести себя таким образом.
Так я думала...
— Когда меня выпустят? — я продолжала сыпать вопросами.
— Когда Господин Фауст будет уверен, что ваше состояние позволяет вам работать.
Теперь голос прозвучал слишком тихо. Я еле разобрала, что она налепетала себе под нос. Мне показалось или она чего-то боялась? Может, этого господина Фауста? Какой-то господин желает, чтобы я работала? Кем? Прислугой что ли? Он слишком много о себе возомнил.
— Кто такой господин Фауст? — моё лицо стало серьёзным, непроницаемым — так я всегда узнавала об условиях какого-нибудь договора или сидела на важных приёмах.
Она не отвечала, поджала губы так, что те стали похожи на тонкую ниточку. Видимо, и так сказала слишком много. Но она явно боялась. Очень боялась. Я всего парой вопросов довела её до дрожи. Плохо так делать в первый день знакомства. Ведь я — не эти господа. Я друг. Я не стану её обижать.
Я, было, хотела продолжить диалог, вывести его на нейтральную ноту, как тут же меня прервали быстрые, суетливые шаги. Вот и врач вернулся. Доложил-таки своему господину.
Я подняла голову и смогла осмотреть его. Тёмная-синяя одежда, белый фартук, на правом плече повязка — стандартная форма. Сам слегка полноват, низок, пальцы пухлые, а в области шеи, ожидаемо, есть второй подбородок. Лицо светлое, доброе, будто бы он не врач, а библиотекарь. Волосы седые, на макушке залысина, но то, что осталось опрятно убрано. На носу пенсне, как и полагается человеку высокого ума. Щёки румяные, в отличие от медсестры — мужчина явно не отказывает себе в съестных удовольствиях и вине. Не удивительно. Его статусу такое положено. Глаза серые, взгляд внимательный, чуть уставший. Врач явно любит своё дело и подходит к нему профессионально, без лишней жестокости.
— Господин Фауст ждёт тебя в западном крыле, — оповестил он, в этот раз спокойно, без лишнего веселья. — Она, — он ладонью указал на девушку, — проводит.
«Она». Без имени. Без лица. Без характера. Просто «она».
Я кивнула и попыталась встать. Медсестра подхватила меня, взяла бо́льшую часть веса, позволив опереться. Видно, что ей было тяжело, но ничего не сказала. Не пискнула, не застонала, не поморщилась. Я поспешила выровняться, устоять на своих двух, но она всё равно придерживала меня, а я держалась за неё.
— Спасибо, — мягко поблагодарила я.
Она еле заметно кивнула в ответ и повела вглубь тёмных готических коридоров.
Нас сопровождали тёплый свет факелов и стражи в причудливых безликих масках, стоящие на своих постах. Кожей чувствовала их пристальные недобрые взгляды. Шаг влево или вправо, слишком громкий вдох и меня снова ударят по голове.
Я неожиданно заметила, что слышала только свои шаги, медсестра не издавала ни звука. Как ей удавалось так тихо ходить было для меня загадкой. При этом, у неё даже платье не шуршало.
Шли мы не быстро. Коридоры казались бесконечными, пустыми, здесь не было жизни, как я привыкла у себя. В моём доме, даже в пустых залах, всегда ощущалась безмятежная радость. А здесь... молчание нагнетало. Мне почему-то стало слишком тревожно, будто бы ведут не к господину, а на эшафот. Будто бы мы идём по заброшенному старинному замку с мистическим прошлым.
— Здесь всегда так мрачно? — решила спросить я дружелюбным тоном, будто бы говорю со старой подругой.
Девушка свела брови, напряглась, но ответа не последовало.
— Слугам, наверное, тяжко убираться в такой темени, — вновь попыталась я. — У меня всегда было светло. Даже ночью. А тут и днём света мало.
Она отвела взгляд в сторону стражей. Я поняла, что они — уши этого поместья. А ей со мной, вероятно, нельзя общаться.
Мы наконец добрались до массивной дубовой двери. Я окинула взглядом причудливые резные узоры, в углублении которых виднелись какие-то интересные вставки. Они переливались на свету факелов. Из зелёного в золотистый и обратно. Я такого ещё нигде не видела.
Медсестра не стала медлить и тут же постучала в дверь. За ней я услышала чёткий низкий мужской голос. Простое «войдите», а у меня уже сердце в пятки ушло и ноги стали ватными. Поторопился врач с вердиктом на счёт моего состояния. Мне кажется, что вот-вот и упаду обратно в обморок.
— Удачи, — на выдохе прошептала медсестра.
Настолько тихо, что если бы я не заметила, что она шевелит губами, то приняла бы шёпот за дуновение ветра рядом с ухом.
Она помогла мне открыть дверь и ослабила хватку. Я поняла, что трусливо вцепилась в её предплечье и совсем не хотела отпускать. Да, очевидно, что дальше ей нельзя было идти со мной.
Я собралась с мыслями, наконец отпустила её руку и сделала несколько шагов, полностью погрузившись в мрак кабинета.