16 глава
Наступил вечер, и мы наконец сидели под вечерним приглушённым светом лампы у Ирки дома. Сначала разговор толком-то и не клеился — просто обычные житейские разговоры: от обычного «как дела» до «кушать хочется». И вроде всё подводило к этому, но каждый раз почему-то мы не доходили до истины. И тут уже заговорила Зыгарь.
— Саша, я не хочу на тебя давить, честно, и понимаю, что за последние дни с тобой многое произошло, у тебя спутаны чувства, всё резко навалилось на тебя. И избиение собственной мамы, и непонятное от Адель. Вы вроде и переспали с ней, и она клялась, как я поняла, тебе в любви, а теперь она, как ни в чём не бывало, обнимается со своей девушкой. Но, чёрт возьми, я переживаю за тебя! Открой мне свои чувства! Я все эти дни места себе не находила! Думала, как ты там и с кем! Хотя бы просто попытайся! — моля произнесла Ира и посмотрела на меня, взяв за руку.
Накрыв её рукой свою, я громко вздохнула.
— Ира, я... — ком в горле встал, но я решила продолжить: — Я сама не знаю, я запуталась! Что ты хочешь услышать?.. Мать меня избила, хотя до этого никогда не била, даже в самом пьяном состоянии, и, скорее всего, оказывается, моя мать — наркоманка, ведь её зрачки только так и кричали об этом. Наверное, её и накрыло. Потом на крыше меня нашла Адель, всю избитую, и забрала к себе. Понимаешь, она меня выхаживала и так заботилась! Между нами была искра, это был не просто секс! Она говорила, что не любит свою девушку и что между ними всё сложно. Мне она говорила такие нежности во время нашей связи, типа: «Саша, ты такая красивая, я готова вечно смотреть в твои глаза и слушать твой смех, залипать на твой задумчивый взгляд или улыбку» или «Ты пахнешь домом». Эти слова же такие ценные! Что случилось? Мной воспользовались? Я не той доверилась, и меня окружила пелена из доверия и чувства, что я кому-то нужна? — Последние слова я произнесла со стоном отчаяния и, не сдержавшись, заплакала.
— Саша...
Ира не отпускает твою руку. Наоборот — сжимает крепче, притягивает тебя ближе, позволяя уткнуться себе в плечо. Она молчит несколько секунд, давая выплакаться, и только гладит тебя по спине — тяжело, размеренно, как в детстве.
— Саша... — наконец тихо говорит она. Голос у неё севший, будто сама еле сдерживается. — Послушай меня. Только послушай.
Она отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть тебе в глаза. В свете лампы её лицо кажется очень уставшим и очень серьёзным.
— Ты не доверилась не той. Ты доверилась той, кто пришёл к тебе в самый тёмный момент. И это не твоя вина. Это её выбор — быть той, кто бросает такие слова, а потом делает вид, что ничего не было. Ты не воспользовалась ею — она воспользовалась твоей болью. Понимаешь разницу?
Она вытирает большим пальцем слезу с твоей щеки.
— Эти слова... «пахнешь домом», «вечно смотреть в глаза»... они ценные. Но они становятся ядом, если человек, который их говорит, не идёт за ними до конца. А она не пошла. Она выбрала удобное — свою девушку, своё спокойствие, свою привычную жизнь. А тебя оставила с этой пеленой. И тебе сейчас безумно больно не только из-за Адель, но и из-за мамы, и из-за того, что ты осталась совсем одна в этом аду.
Она замолкает, сглатывает.
— Но ты не одна. Слышишь? Я здесь. Я бесилась, места себе не находила, потому что ты мне важна. Не как Адель — красивыми словами, а по-настоящему. Ты можешь быть любой — запутанной, злой, плачущей — я никуда не уйду.
Ира помедлила, потом спросила тише:
— А теперь скажи честно: ты хочешь её вернуть? Или тебе просто больно от того, что тебя снова предали, и ты не знаешь, куда деть эту боль?
— Я не знаю... — тихо промолвила я.
— Но я же вижу, как ты на неё смотришь, — добавила Ира.
Ира тяжело вздыхает и на секунду закрывает глаза, будто собирается с мыслями. Её пальцы продолжают гладить твою ладонь — машинально, успокаивающе.
— Значит, так, — голос у неё становится твёрже, но не жёстче. — Я скажу тебе то, что ты, может быть, не хочешь сейчас слышать. Но ты меня слушай.
Она придвигается ближе, почти касаясь лбом твоего лба.
— Ты не знаешь — это нормально. Потому что тебе не дали времени, чтобы понять. Адель ворвалась в твою жизнь как ураган, когда ты была на дне. И любой ураган кружит голову. Это не любовь, Саш. Это зависимость от внимания. От того, что кто-то наконец сказал нужные слова в нужный момент.
Она делает паузу, потому что голос на секунду срывается.
— Я видела, как ты на неё смотришь. И да, это больно видеть. Потому что ты смотришь на неё как на спасение. А она... она не спасение. Она просто человек, который пришёл, взял твоё тепло, насытился и ушёл обратно к своему. Не потому что ты плохая, а потому что она привыкла брать, а не отдавать.
Ира убирает прядь волос с твоего лица, заправляет за ухо.
— Мама ударила тебя. Адель обманула. Два предательства подряд. И ты сейчас вся как открытая рана. И тебе кажется, что если Адель вернётся или если мама попросит прощения — то всё заживёт. Не заживёт. Ты сама должна это зашить. А я буду сидеть рядом и держать иголку, сколько понадобится.
Она легонько сжимает твои пальцы.
— Не отвечай сейчас ни на что. Просто знай: если ты решишь её забыть — я помогу. Если ты решишь поговорить с ней — я приду на разговор, если позовёшь. Но не позволяй ей делать с тобой то, что она делает. Ты не запасной вариант. Ты не та, кем можно пользоваться, когда скучно или тяжело.
Тишина разливается по комнате, только лампа тихонько гудит. Ира смотрит на тебя и добавляет уже почти шёпотом:
— Ты пахнешь не домом. Ты и есть дом. Для себя. А кто захочет в нём остаться — тот останется. Не надо просить. Поняла?
— Я хочу ей позвонить и поговорить. Ты будешь прямо сейчас со мной? Ты мне нужна сейчас, — словно моля, просила Саша.
Ира смотрит на тебя несколько долгих секунд. В её глазах — целая буря: и страх за тебя, и нежелание, чтобы ты снова делала себе больно, и что-то ещё — тёплое, почти нежное, от чего она сама, кажется, хочет отвернуться, но не может.
Она молча кивает. Потом достаёт свой телефон и кладёт перед тобой на диван.
— Я буду. Прямо здесь. Рядом.
Голос у неё низкий, чуть хрипловатый, но твёрдый.
— Но сначала пообещай мне одну вещь, Саш. — Она берёт твоё лицо в ладони. — Когда ты услышишь её голос, ты не рассыплешься. Ты не будешь просить её вернуться. Ты не будешь спрашивать «почему». Ты просто скажешь то, что тебе нужно сказать. А если она начнёт врать или делать вид, что ничего не было, — положишь трубку. Поняла?
Она выжидает, пока ты кивнёшь, и только после этого отпускает.
— Хочешь с моего звонить или со своего? — Ира чуть заметно усмехается, но грустно. — С моего, кстати, она, может, даже не возьмёт — не знает номер. Но так даже лучше: не будет знать, от кого.
Ира откидывается на спинку дивана, но продолжает держать тебя за руку. Пальцы у неё прохладные и чуть дрожат — она волнуется за тебя сильнее, чем показывает.
— Давай. Я здесь. Говори что хочешь. А потом — хочешь плачь, хочешь молчи. А если захочешь швырнуть телефон в стену — у меня есть старый, жалко не будет.
Она немного сжимает твою ладонь.
— Ты смелая, Саша. Даже когда плачешь. Набери.
Ты смотришь на телефон, который Ира положила между вами. Чёрный, холодный, безликий — и в то же время такой тяжёлый. Пальцы дрожат, когда ты берёшь его в руку.
— Я... — голос прерывается. — Я не знаю её номер наизусть. Он у меня в телефоне.
Ира молча протягивает тебе твой собственный телефон — оказывается, она уже достала его из твоей сумки, пока ты плакала. Такая простая забота, от которой снова щиплет глаза.
— Держи.
Ты берёшь свой телефон. Разблокируешь. Находишь контакт. «Адель ❤️» — до сих пор стоит этот дурацкий красный значок, который ты поставила в тот вечер, когда она шептала тебе что-то про дом.
«Ты пахнешь домом».
Пальцы замирают над кнопкой вызова.
Ира ничего не говорит. Только сидит рядом, тёплая и надёжная, и её дыхание чуть щекочет твоё плечо.
— Я боюсь, — шепчешь ты. — А вдруг она не возьмёт? Или возьмёт, но будет молчать? Или скажет, что я всё придумала?
— Тогда ты получишь ответ быстрее, чем думаешь, — тихо отвечает Ира. — Любой ответ — это ответ, Саш. Даже если его нет.
Ты закрываешь глаза и нажимаешь «вызов».
Гудки. Один. Два. Три.
Сердце колотится где-то в горле.
На четвёртом гудке — щелчок.
— Алло? — Голос Адель. Сонный, чуть хриплый, но такой родной, что по коже бегут мурашки. Она явно не смотрела на определитель номера.
Ты открываешь рот, но из него не вылетает ни звука.
Ира сжимает твою руку. Крепко.
— Адель... — наконец выдавливаешь ты, и собственный голос кажется чужим. — Это Саша. Нам нужно поговорить.
На том конце провода тишина. Такая густая, что можно порезаться.
Потом Адель выдыхает — странно, почти раздражённо:
— Саш... сейчас? Поздно уже. И я не одна...
Ты чувствуешь, как внутри что-то обрывается. Резко, больно, окончательно.
Рядом Ира шепчет одними губами: «Ты смелая. Не рассыпайся».
Ты сглатываешь ком в горле. Рука с телефоном мелко дрожит, но голос вдруг становится твёрже — видимо, от того, что хуже уже просто некуда.
— Я знаю, что не одна. Она рядом с тобой, да? Твоя девушка. — Ты делаешь паузу, собирая остатки достоинства в кулак. — Я не для того звоню, чтобы умолять тебя вернуться или устраивать сцену. Я хочу услышать одно: это было что-то для тебя или я просто... вовремя подвернулась?
На том конце слышно, как Адель тяжело дышит в трубку. Потом какой-то шорох — будто она отходит подальше или прикрывает динамик рукой.
— Саша, ну зачем ты сейчас? — Её голос звучит устало, почти с мольбой. — Не надо этого. Ты хорошая. Правда. Но у нас с ней... мы помирились. Понимаешь? Это сложно. То, что было между нами... это было красиво. Но это был просто момент.
— Момент? — повторяешь ты, и слово выходит ледяным. — Ты говорила, что я пахну домом, что я красивая, что ты готова вечно смотреть. Это называется «момент»?
— Саша...
— Нет, ты меня послушай теперь. — Ты чувствуешь, как внутри поднимается что-то горячее, злое, давно сдерживаемое. Ира рядом замирает, даже дышать, кажется, перестаёт. — Ты пришла ко мне, когда меня избила мать. Ты выхаживала меня. Ты спала со мной. Ты говорила слова, от которых сердце разрывается. А теперь ты делаешь вид, что ничего не было. Зачем? Зачем ты это сделала со мной?
В трубке долгое молчание. Потом Адель тихо, почти неразборчиво говорит:
— Потому что ты была честной. А я... я не умею так. Ты светилась, Саша. Ты верила каждому моему слову. И мне хотелось в этом свете погреться. Прости. Я не должна была. Но я не умею иначе.
Ты закрываешь глаза. По щекам текут слёзы, но ты уже не пытаешься их скрыть.
— Хорошо, — шепчешь ты. — Хотя бы честно сейчас. Не смей больше звонить мне. Не пиши. Не появляйся. Ты меня слышишь?
— Слышу, — еле слышно отвечает Адель. — Прости...
Ты сбрасываешь звонок и отбрасываешь телефон на диван, будто он обжёг пальцы.
А потом просто сидишь, глядя в одну точку. Ира молча обнимает тебя, прижимает к себе.
— Ты молодец, — говорит она тихо. — Ты сказала всё, что нужно. Я горжусь тобой.
Ты утыкаешься носом в её плечо и всхлипываешь в последний раз. Потом вы долго сидите в тишине, пока лампа горит своим приглушённым светом, и постепенно становится легче.
---
Ребятки, вот такая глава. Прошу прощения за задержку. Думаю, через часок (или раньше) ещё одну выложу. А ещё поздравляю вас с великим праздником — с Днём Победы!
Поскольку мы с вами как одна семья, хоть и маленькая, поделюсь одним моментом. Для меня это не просто день веселья. Буквально пару лет назад он стал и днём траура. Умерла моя любимая бабушка, и, честно, ничего не хотелось сегодня делать или писать. Но под вечер я поняла, что люблю эту работу и историю всем сердцем, и если сегодня не выложу продолжения и не поздравлю вас, то вообще расстроюсь. Поэтому надеюсь, вам понравилась эта глава и вы ждёте продолжения.
Всех обняла. Берегите себя и своих близких 🫶