29
Я замер.
Мир перестал существовать. Исчезли звуки, исчез запах крови, который сопровождал меня много лет, исчезла даже боль в моих собственных ранах. Осталось только одно — родимое пятно на её спине. Маленькое, чуть темнее загара, в форме неровного сердца. Прямо между лопаток, чуть смещённое влево. Я смотрел на него, и время распалось на осколки. Я узнал бы его из тысячи других, из миллиарда.
— Кайн? — голос Амелии прорвался сквозь пелену. — Ты чего?Я не мог говорить. Горло сжало и я едва дышал. Мои пальцы, всё ещё касавшиеся её спины, дрожали. Я убрал руку, словно обжёгся, и сделал шаг назад. Врезался спиной в раковину, но не почувствовал боли.
— Ты... — голос сел. Я прокашлялся. — Откуда у тебя это?
—Она обернулась ко мне, прижимая к груди футболку. На её лице отразилось замешательство, смешанное с тревогой. Её глаза, эти чёртовы глаза, смотрели на меня с непониманием.
— Родимое пятно? — она нахмурилась. — Оно у меня с рождения. А что?—Я прижался спиной к холодному кафелю, пытаясь унять дрожь. Мир качался, и я не знал, что реально, а что — игра больного воображения. Я не мог отвести взгляд от её лица. Искал черты. Теперь, когда знал, я видел их повсюду. Те же глаза, чёрт, те же глаза, в которые я смотрел много лет назад. Как я мог не узнать её? Я видел их в каждом сне, в каждом кошмаре, в каждой темноте, когда закрывал веки.— Кайн? — её голос дрогнул. — Ты меня пугаешь. Что с тобой?—
Я не мог ответить. Горло перехватило так, будто кто-то сжимал его стальной рукой. Я открыл рот, но вместо слов вырвался только хриплый выдох.— Ты бледный как смерть, — она сделала шаг ко мне, и я отшатнулся. Вжался спиной в кафель, чувствуя, как холод пробирается сквозь рубашку. Я не мог позволить ей прикоснуться ко мне. Амелия замерла. Её руки повисли в воздухе, так и не коснувшись моего плеча.Столько лет я жил с мыслью, что она мертва, что я не успел, что я позволил ей умереть, потому что не был рядом. Я перевернул полмира, разбил сотни жизней, уничтожил всё на своём пути, пытаясь найти её. А она была здесь. Всё это время была здесь! Касалась меня, целовала, отталкивала, ненавидела.
— Кайн, — голос Амелии раздался прямо за спиной. Она подошла ближе. Я чувствовал её тепло. — Что бы это ни было, ты можешь сказать мне.—Я закрыл глаза, пытаясь сдержать слёзы. Её спина была в ожогах, а она беспокоилась обо мне. Я идиот. Какой же я, блять, идиот.
— Сядь на край ванны, пожалуйста, — сказал я.Она вздрогнула, но села. Я уже открывал аптечку, стоящую под раковиной. Пальцы двигались сами — извлекая стерильные салфетки, пантенол, бинты. Всё, что должно быть в доме у человека, который привык к ранам. Моя собственная боль в боку пульсировала тупым, далёким эхом. Неважно.
— Наклонись вперёд, — приказал я, становясь у неё за спиной. — Обопрись руками о бортик.
—Она молча подчинилась. Я смотрел на ожог, растекающийся по левой лопатке, — красный, вздувшийся, с пузырями, которые уже начали наполняться жидкостью. Кожа вокруг была обожжена неглубоко, но в центре — хуже. Чёрт, она даже не кричала, когда это случилось. Я глядел на родимое пятно и не хотел делиться ею даже с Феликсом и Фабиано. И я действительно собираюсь молчать об этом какое-то время, как бы эгоистично это ни звучало.
— Не дыши резко, — сказал я, доставая охлаждающий гель. — Будет жечь.
— Оно уже жжёт, — тихо ответила она.
Я аккуратно, с такой осторожностью, которой не проявлял даже при работе с детонаторами, нанёс гель на чистую салфетку.
— Цветочек, — внезапно сказал я.
Амелия дёрнулась, услышав это. Даже ее новое имя означало «цветок». Как она оказалась у Форлани? Как мы могли всё это время не замечать Ясмин прямо под носом? Она попыталась обернуться, но я мягко, но настойчиво вернул её на место, положив ладонь на здоровую часть спины.
— Не двигайся, — сказал я хрипло. — Я не закончил.—Но она не успокоилась. Её плечи напряглись, и я чувствовал, как под моими пальцами дрожит каждая мышца. Я продолжал обрабатывать ожог, хотя руки тряслись так сильно, что я боялся причинить ей боль. Стерильная салфетка легла на повреждённую кожу. Амелия шипяще выдохнула, но не отстранилась. Я прислонился лбом к её спине, туда, где между лопаток, родимое пятно скрывалось под слоем геля. Я чувствовал её тепло и запах.
— Я люблю тебя, Амелия. Я так сильно люблю тебя.—Она замерла, а затем повернулась ко мне. Мои руки соскользнули с её спины, и я, встав перед ней на колени, обнял её. Мои руки сомкнулись на её талии, и я притянул её к себе, уткнувшись лицом в живот. Я вдыхал этот запах, и внутри всё разрывалось от нежности и боли. Её пальцы легли мне на затылок. Медленно и очень неуверенно. Она провела по моим волосам, и я почувствовал, как её рука дрожит. Я зажмурился, пряча слёзы в ткани её футболки, которую она так и держала у груди, прикрываясь ею от меня.
— Ты был таким колючим, таким злым последний месяц, что я и правда поверила, будто ты меня ненавидишь.—Я поднял голову. Смотрел на неё снизу вверх, и она была прекрасна. Она опустилась на корточки, оказавшись со мной на одном уровне. Футболка упала на пол, и она не стала её поднимать. Её руки легли на мои щёки, большие пальцы скользнули по скулам, стирая что-то — пот или слёзы, я не знал.
— Я тоже люблю тебя, — сказала она тихо. — Наверное, люблю давно. И я ненавидела тебя за то, что ты заставлял меня чувствовать.
— Чёрт, — выдохнул я.Я обнял её крепче, прижимая к себе так, будто она могла раствориться в воздухе. Моя Ясмин. Моя пропавшая, моя мёртвая и моя живая. Я не собирался говорить ей правду. Потому что если она узнает прямо сейчас, кто я на самом деле и кем был для неё в прошлой жизни, это раздавит её. Я буду любить её каждый день, каждую секунду, буду стоять между ней и каждой тенью. Я встал и поднял её на руки, не обращая внимания на боль в боку. Она вскрикнула, обхватила меня за шею, и я почувствовал, как её пальцы сжались на моём затылке.
— Ты спятил, у тебя рана!
— Плевать, — ответил я, выходя из ванной. — Я никогда тебя больше не отпущу.
Мне нужно было время для того, чтобы во всём разобраться. А до тех пор я был намерен молчать.