Глава 17
Поспешный удар
Эмилия
Солнце над Гизой будто не спешило уходить — даже после заката небо висело густо‑оранжевым, словно пропитано огнём и пылью. Машины тянулись по дороге ленивой цепочкой, моторы гудели в тёплом воздухе, а над всем этим висело привычное городское гудение.
Мы ехали в машине дяди Аббаса, отца Айлы. Его старенький «Хёндай» низко урчал на поворотах, в салоне пахло бензином и сладким чаем из термоса, который он всегда возил с собой. Айла сидела спереди, у окна, и всё ещё не могла успокоиться после матча: руки её жили своей жизнью, она то поправляла платок, то жестикулировала, оборачиваясь к нам. Но за её восторгом в глазах пряталось что‑то ещё — какая‑то тень, намёк на мысль, которую она не договаривала. Я ловила эти взгляды и всё время чувствовала, что упускаю что‑то важное. Спросить об этом хотелось, но я отложила: «Позже. Когда будем одни».
— Ты бы видела лицо тренера! — смеялась она, обернувшись через плечо. — Он чуть скамейку не опрокинул, когда Керем забил.
Мы с Анисом и Фатимой устроились на заднем сиденье. Машина вздрагивала на выбоинах, пластик на дверях поскрипывал, но разговор не стихал ни на минуту. Аниса улыбалась в свою спокойную, мягкую улыбку, перебирая пальцами край светлого платка. Каждый раз, когда речь заходила о дате её свадьбы с Юсуфом, её щёки моментально розовели, глаза опускались, а губы дрожали от сдерживаемой улыбки.
О Всевышний, как же я радовалась за неё. Пусть каждому из нас Аллах даст такое же чистое и спокойное счастье.
Фатима, как всегда, была противоположностью: она то перебивала Айлу шуткой, то вставляла какую‑нибудь яркую деталь. В её голосе всегда звенела энергия.
— Керем теперь звезда, — протянула она, усмехнувшись. — Дай Аллах, чтобы он стал настоящим чемпионом.
— Ин ша Аллах, — с гордостью сказала Айла. — Мой брат настоящий герой. Правда же, папа?
— Да, — подтвердил дядя Аббас, чуть улыбнувшись, не сводя глаз с дороги. — Хоть он и вратарь, но как дело доходит до захвата мяча, он превращается… Как там его?
— В Бэтмена? — подсказала я, наклонившись вперёд.
— Точно. В этого самого.
Мы все рассмеялись. Я живо представила, как Керем, засмеявшись, принял бы это сравнение, сделав вид, что оно его совершенно не трогает, хотя на самом деле был бы в восторге.
Я слушала их, а сама смотрела в окно. За стеклом проплывали знакомые улочки: пыльные, живые, с запахом свежего хлеба из пекарни на углу.
Там, за одним из поворотов, был наш дом. От одной мысли о том, что я смогу показать подругам свой маленький, но такой родной мир, внутри становилось теплее.
— Дядя Аббас, — сказала я, чуть наклонившись вперёд, — остановите, пожалуйста, у третьего переулка. Мы здесь выйдем.
Он кивнул, притормаживая плавно, без рывков, как всегда.
— Передай своей маме салам от моей жены, — добавил он с тёплой, чуть усталой улыбкой.
Дом родителей стоял почти по соседству с домом Айлы. Небольшое двухэтажное здание из светлого старого камня, с узким балконом и плющом, который вился над дверью и цеплялся за стены, как будто охраняя вход. От крыльца тянуло мятой и жареными лепёшками — запахом, который был для меня запахом детства.
— Какое тёплое место, — тихо сказала Аниса, когда мы поднимались по ступенькам. Я не удержалась от улыбки:
— Айла знает здесь каждую щель. Половину детства провела у нас, — ответила я, и в голосе моём зазвенела нежность к этим воспоминаниям.
Дверь открылась почти сразу, словно нас ждали. Изнутри дохнуло привычным уютом: смесью свежего мыла, жареного лука и мяты. На пороге стояла мама — Марьям.
На ней был простой светлый фартук поверх домашнего платья, тёмный аккуратный платок, а лицо казалось чуть бледнее обычного. Но стоило ей увидеть меня и девочек, как глаза моментально зажглись мягким светом, и в морщинках у уголков губ ожили знакомые складочки.
— Ассаляму алейкум, мама, — сказала я и слегка наклонила голову.
— Ва алейкум ассалям, доченька, — ответила она, а потом перевела взгляд на Анису и Фатиму.
— А это кто у нас такие прекрасные девушки?
Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Серьёзно? Утром мама Айлы сказала почти то же самое. Неужели у всех мам всего пару шаблонных фраз в запасе? Но в глубине души мне было от этого только теплее. Все мамы — как мамы.
Аниса и Фатима, стоявшие рядом, чуть смущённо улыбнулись:
— Рады познакомиться, — почти одновременно произнесли они.
Айла фыркнула и засмеялась:
— Тётя Марьям, это Аниса и Фатима, наши с Эмилией подруги по университету.
Мама шагнула вперёд, улыбка её стала ещё шире. Она по очереди поцеловала нас в щёку — сначала меня, потом девочек.— Добро пожаловать, дочери мои. Проходите, отдыхайте. С дороги наверняка устали.
Мы разулись в коридоре, где вдоль стены стояли старые, но аккуратно вымытые туфли папы и кроссовки Айдара. Айла, стягивая сандалии, глубоко вдохнула воздух дома:
— Тётя Марьям, у вас здесь даже воздух другой. Не то что в Каире — там один смог и шум…
Мама чуть улыбнулась, но в глазах её мелькнула и усталость, и радость:
— Приятно слышать, что вы соскучились по здешним местам.
Мы прошли в комнату. Стол уже был накрыт. Я сразу заметила, что стул Айдара пустует.
— Айдара нет? — спросила Аниса, осматриваясь.
— Он ушёл гулять с друзьями, — пояснила мама, проходя к столу и поправляя тарелки. — Сказал, вернётся до намаза.
— А папа? — спросила я, хотя внутри заранее знала ответ.
Мама чуть заметно вздохнула и кивнула:
— На стажировке. Опять ночное дежурство. Сказал, что вернётся ближе к утру.
Я смотрела, как она двигается по кухне. В её жестах было что‑то чуть замедленное: она ненадолго опиралась на край стола, плечи будто стали тоньше, а под глазами темнели лёгкие круги. Сердце сжалось.
— Мам, ты хоть отдыхаешь? — спросила я тише, когда девочки отвлеклись на разговор между собой.
— Конечно, — отмахнулась она, как всегда. — Я же отпуск брала две недели назад. Уже лучше. Таблетки пью, не волнуйся.
Я заметила, как в голосе её промелькнула натянутая нотка — та самая, когда человек хочет звучать бодро, но сил уже не хватает. Мы расселись за столом. Ужин был простой, но для меня — самый родной: рассыпчатый рис, тушёные овощи с томатами и специями, тёплые лепёшки, только что со сковороды. Вкус был точь‑в‑точь тот, что я помнила с детства, с тех вечеров, когда мы с Айлой притаскивали в дом по полдюжины кукол и устраивали для них «школу» на балконе.
Разговор потёк легко, как обычно в этом доме. Девочки спрашивали маму о нашем с Айлой детстве, и она смеялась, вспоминая, как мы читали сказки куклам, как спорили, кто будет учителем, а кто — «дежурной по классу». В эти моменты болезнь словно отступала куда‑то в тень, и перед нами была просто мама — тёплая, живая.
Аниса всё время вежливо шептала:
— Спасибо, тётя Марьям, так вкусно.
И каждый раз слегка смущённо опускала глаза, беря очередной кусочек.
Фатима для вида отодвигала тарелку, говоря, что уже наелась, но её рука снова и снова тянулась к лепёшке. Мама смотрела на них с той особенной мягкостью, которая бывает у женщин, давно привыкших любить не только своих детей.
В конце ужина я заметила небольшую деталь: мама отодвинула чашку, но таблетку, лежащую рядом на блюдце, так и не взяла. Она словно делала вид, что не замечает её. Я чуть наклонилась к ней, понизив голос:
—Мам, ты не забыла?
Она сделала вид, что не понимает:
— Что, милая?
— Таблетку, — мягко напомнила я. — Ты же должна пить её после еды.
Мамино лицо едва заметно напряглось. Я почувствовала, как ей неловко при гостях.
— Эмилия, не начинай… при людях, — шепнула она, не глядя на меня.
— Я не ругаюсь, — так же тихо ответила я. — Я просто переживаю. Ты ведь обещала врачу.
Она на секунду отвела взгляд в сторону, словно колебалась. Потом всё‑таки взяла стакан воды, подняла таблетку и проглотила её.
— Вот, всё, — сказала она мягко, без обиды, скорее с покорностью. — Довольна?
Я улыбнулась, стараясь вернуть лёгкость:— Теперь да.
Аниса и Фатима сделали вид, что увлечены чаем, будто ничего не слышали. Айла быстро, почти резко, сменила тему, заговорив о университете, о том, как преподаватель по социологии опять спорил со всем курсом.
Вечер снова потёк мирно — с лёгким смехом, мамиными короткими шутками и её привычным вниманием: она всё время украдкой проверяла, у кого пустая тарелка, кому подлить чаю. Когда мы уходили, она обняла каждую из нас — её руки пахли мятным мылом и мукой.
— Возвращайтесь скорее, дочки, — сказала она с улыбкой.
— И помните: наш дом ждёт вас. С моими фирменными лепёшками.
— И ты не забывай про таблетки, — добавила я уже почти шёпотом, прижимаясь к ней щекой.
— Ладно, командир, — вздохнула мама, но глаза её мягко смеялись.
***
Обратная дорога в Каир была уже совсем другой. Город тонул в тёплом, чуть дымном сумраке. Фары машин резали темноту, фонари рассыпали золотые круги по асфальту, в тени переулков что‑то шуршало, жило своей ночной жизнью. В машине все понемногу уставали. Фатима широко зевнула, прикрыв рот ладонью:
— Завтра же только две пары? — с надеждой спросила она.
— Да, остальные отменили из‑за визита комиссии, — ответила я. — Но я, наверное, не пойду. У нас арабская грамматика, а я там и так почти профи. Лучше с утра схожу на почту, заберу мамины таблетки. Посылка наконец пришла .
Девочки понимающе переглянулись. Айла потянулась ко мне и мягко погладила по плечу:
— Тётя обязательно поправится, Ин ша Аллах, — сказала она спокойно, как утверждение, а не как надежду.
— Она у меня упрямая… но Ин ша Аллах, — ответила я, чувствуя, как горло на секунду сжимается.
В общежитие мы вернулись поздно. Коридоры были полутёмными, только у окон горели тусклые лампы. Каждая разошлась по своей кровати , а мне только под одеялом, в тишине, по‑настоящему стало тяжело. Мысль билась в голове, как пойманная птица: «Если она еще раз пропустит дозу...»
***
Утро началось с жары, как будто ночь не смогла остудить разогретый за день воздух. Солнце стояло уже высоко, хотя на часах было ещё совсем рано. Казалось, что сам город задержал дыхание, и тёплый, тяжёлый воздух висел в окнах неподвижной стеной. В общежитии было необычно тихо. Никто не спешил вскакивать, зубрить английские глаголы или повторять лекции. Раз в семестр такие утренние передышки казались подарком.
Я умылась прохладной водой, стараясь прогнать остатки тревожных снов, надела лёгкую светлую абайю и тёмно‑коричневый хиджаб, взяла сумку и чек .
Мне пришлось разбудить девочек: сначала тихо позвала, потом приподняла угол одеяла. Они нехотя открывали глаза, бормоча что‑то невнятное, и снова пытались укрыться. Но под моим пристальным взглядом и твёрдым тоном им пришлось подняться, хоть и ворча.
Мы попрощались, и я вышла, проверив перед этим, что чек у меня в кармане. В голове билась одна чёткая мысль: забрать лекарства сегодня. Обязательно. Без задержек и отговорок.
Дорога к почтовому отделению была знакомой, почти автоматической. Но в такую жару каждый шаг отзывался тяжестью в ногах. Улицы уже жили своей утренней жизнью: такси сигналили, лавируя между пешеходами, у лотков продавцы выкрикивали цены и зазывали прохожих, пахло жареным хлебом, пряностями.
Внутри отделения было душно, как в закрытой банке. Очередь двигалась медленно, люди переговаривались вполголоса. Пахло бумагой, потом, старой пылью и дешёвым антисептиком у окна.
Я терпеливо дождалась своей очереди, расписалась там, где показала сотрудница, и получила небольшую картонную коробку. Она была лёгкой, почти невесомой, но я держала её осторожно — от её содержимого зависело мамино давление, её головные боли и, возможно, ещё много наших тихих, спокойных вечеров.
Когда я вышла на улицу, солнце ударило прямо в глаза. Я прикрыла их ладонью, сжимая коробку в другой руке. Посылку вообще‑то должен был забрать Айдар, но он забыл, отложил, а теперь опаздывал не только по времени, но и по ответственности, которая легла на него.
— Эм! — знакомый голос прорезал общий шум улицы, как острый звук. Я обернулась. У стены напротив, в полосе тени, стоял Айдар. Светлая рубашка была слегка мятая, волосы — растрёпанные, брови сведены к переносице. Лицо было серьёзным, почти взрослым, хотя ему всего семнадцать. Я невольно улыбнулась — коротко, но по‑настоящему:
— Ассаляму алейкум, Айдар.
— Ва алейкум ассалям, — ответил он, подходя ближе и легко приобнимая меня за плечи, как делал это ещё в детстве, когда мы давно не виделись. Его взгляд скользнул к коробке в моей руке. — Получила?
— Да, — я чуть приподняла её. — Это для мамы.
— Хорошо, — кивнул он, но в голосе прозвучала усталость, которая совсем ему не шла. — Я говорил с ней вчера. Сказала, что чувствует себя нормально.
Мы вышли из тени в узкую улочку, где между домами лежала ослепляющая полоса света. Шум машин, голоса людей, крики продавцов — всё это накатывало волной и отступало. Я крепче сжала коробку.
— Она вчера пропустила дозу, — сказала я тихо. — Я нашла упаковку. Половина таблеток нетронута.
Айдар остановился. Его лицо стало жёстче. Он посмотрел на меня с чем‑то средним между раздражением и тревогой:
— Я знаю, — резко выдохнул он. — Я ей говорил. Сколько можно повторять?
— Но этого мало, — сорвалось у меня. Я сама услышала, как резко прозвучали мои слова. — Нельзя просто «говорить», Айдар. Ты должен следить. Ты же её сын.
Его глаза вспыхнули. Он будто внутренне вскочил на ноги.
— Думаешь, я не знаю, что ей плохо? — голос стал твёрже, грубее. — Думаешь, я не думаю об этом каждый день? Я езжу, звоню, слушаю, как она говорит «я в порядке», и не могу её заставить!
В груди у меня поднялась волна уже своего раздражения, сплетённого с бессилием:
— Если она ещё раз пропустит, может не выдержать, — выдохнула я. — Ты младший брат, но ты всё равно мужчина в доме, как ты любишь говорить. Почему ты не можешь просто взять ответственность и довести дело до конца?
Он резко развернулся ко мне всем корпусом. Взгляд стал почти обжигающим.
— Потому что ты ведёшь себя так, будто всё знаешь лучше всех! — выпалил он. — Контролируешь маму, меня, всё вокруг. Сама себе врач, сама себе глава семьи.
Я уже открыла рот, чтобы ответить так же резко, но не успела. Он схватил меня за запястье — не больно, просто крепко, как будто боялся, что я уйду, не дослушав его.— Послушай хоть раз до конца, Эмилия… — начал он уже мягче, но голос всё равно дрожал.
В этот момент кто‑то свернул за угол.
Али
Я шёл от университета, в голове крутились обрывки лекции по арабской поэзии. Лёгкие строки цеплялись за мысли, ритмы до сих пор стучали где‑то внутри. Я вдруг поймал себя на том, что думаю не о стихах, а о том, почему Эмилия сегодня не пришла на лекцию. Может, заболела? Может, уехала? О том, чтобы спросить у Айлы, я даже не подумал. И вообще — с чего я так волнуюсь? Это всего лишь одногруппница.
Жара размягчала мысли, дела и планы казались далеко. В этом переулке обычно было чуть прохладнее, я часто сворачивал сюда, чтобы сократить путь. Так вышло и сейчас.Я свернул — и увидел их.
У стены старого дома стояла девушка в тёмно‑коричневом хиджабе. Её я узнал с первого взгляда, даже со спины — по осанке, по тому, как она держит плечи. Напротив стоял парень, держал её за запястье. Лица у обоих были напряжённые, голоса — резкие, но слов я не слышал. Я увидел только, как она дёрнулась, пытаясь выдернуть руку. Свет ударял сверху, отбрасывая на их лица жёсткие тени, и всё это в один миг показалось мне однозначной картиной.
В груди что‑то рванулось. Этот невинный, растерянный взгляд Эмилии, когда она повернулась боком, ударил по мне, как вспышка света. Мысли не успели сложиться в слова. Я просто шагнул вперёд.
— Эй! — вырвалось у меня громче, чем я планировал. — Что ты к ней пристал?!(
Эмилия
Голос разрезал воздух, как выстрел. Я вздрогнула и рывком обернулась. Перед нами быстрым шагом шёл Али. Его обычно спокойные глаза теперь были тёмными и жёсткими. На лице не было ни тени сомнения — только уверенность в том, что он всё понял. Айдар нахмурился ещё сильнее, но запястье не отпустил.
— Ты о чём вообще? — резко бросил он. — Пошли Эмилия .
— Не трогай её! — выкрикнул Али.
И в этот момент мир словно сорвался с невидимой паузы и ускорился. Я только вдохнуть успела.Удар пришёлся резко, коротко и точно. Кулак Али врезался Айдару в нос с глухим звуком, от которого по моей спине пробежали мурашки.
Айдар мотнул головой, отшатнулся назад, почти потерял равновесие, инстинктивно прижал ладонь к лицу. Почти сразу между пальцами выступила кровь — яркая, броская, слишком красная на фоне его кожи и белой рубашки.
— Эй! Ты что творишь?! — выдохнул он, глядя на Али снизу, через боль и шок. В его глазах темнело — не только от удара, но от вспыхнувшей, обжигающей обиды.
— Али, что ты творишь?! — закричала я, чувствуя, как голос у меня срывается. Я подскочила к брату, забыв обо всём.
— Брат, ты в порядке? — торопливо спросила я, пытаясь заглянуть ему в глаза и одновременно оценить, насколько сильный удар он получил.
— Это… это твой брат? — голос Али теперь звучал уже не так уверенно, как секунду назад. На лице его промелькнуло осознание. Всё на секунду застыло. Машины где‑то дальше продолжали сигналить, кто‑то смеялся у уличного лотка, но для нас троих весь этот шум отодвинулся куда‑то очень далеко. Айдар медленно убрал руку от носа и посмотрел на алую полосу крови на ладони. Взгляд его стал твёрдым, ледяным.
— Младший брат, если тебе интересно, — процедил он, глядя прямо на Али, не мигая. — И, заметь, не я начал.
Али побледнел, плечи его опустились, пальцы на сжатом кулаке дрогнули.
— Я думал… — слова застревали у него в горле. — Я думал, что он… к тебе пристаёт. Ты…
Айдар коротко усмехнулся — в этом смешке не было ни капли веселья.
— Думаешь быстро, — отрезал он. — Только смотришь очень плохо.
Я шагнула ещё ближе к брату, сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышат оба. Я хотела положить ему руку на плечо, но боялась сделать больнее.
— Айдар, пожалуйста… — прошептала я. — Он просто перепутал. Он увидел со стороны, не понял…— немного улыбнувшись я попыталась разредить обстановку .
— Перепутал? — он подался вперёд на полшага, плечи его напряглись. В голосе звенела злость, сдерживаемая из последних сил. — В следующий раз пусть сначала спрашивает, а потом бьёт.
На миг наши взгляды встретились. В его глазах я увидела не только гнев. Там были боль, обида и немой вопрос: «Ты на чьей стороне?»
Али опустил глаза.
— Прости, — сказал он тихо, почти одними губами. — Я хотел защитить её.
Айдар прищурился, подбородок его чуть приподнялся.
— От меня? — спросил он медленно.
— От её младшего брата? Великолепная защита.
Воздух вокруг казался густым, как от жары, только теперь он жёг не кожу, а нервы. Люди проходили мимо, кто‑то мельком оборачивался, задерживая взгляд на крови у Айдара на лице, но через секунду отворачивался: у каждого в Каире свои истории, свои драмы.
Я потянулась к плечу брата, но он незаметным движением чуть отстранился.
— Айдар, давай уйдём, — прошептала я. — Мы поговорим дома. Пожалуйста.
Он глубоко вдохнул, будто проглатывая что‑то резкое, что так и просилось сорваться с языка.
— Потом, — коротко сказал он. — И запомни, Эмилия: держись подальше от тех, кто машет кулаками раньше, чем слушает.
Он бросил на Али последний, колючий взгляд — в нём смешались гнев, недоверие и досада, — потом развернулся и пошёл прочь по раскалённой улице, вытирая кровь тыльной стороной ладони.
Я поспешила за ним, прижимая к груди коробку с мамиными таблетками так крепко, словно от этого зависело не только её давление, но и то, чтобы наш мир не треснул окончательно.
За спиной я чувствовала взгляд Али — горячий, растерянный, полный вины, которую он ещё даже не успел до конца осознать. В этой узкой каирской улочке остались пыль, запах крови и одна ошибка — ошибка, рождённая из слишком поспешного желания поступить правильно.