Глава 16
Он слышит каждую
молитву искреннего сердца
Мансур
Все ещё под свежим впечатлением от матча — рёв трибун, ликование после победы Османа, эта судьбоносная встреча с Тариком и Айлой — это грело сердце.
Мы с Лейлой не стали тянуть. Сразу сели в машину и поехали в больницу к маме. Сердце переполняла двойная радость: Тарик пригласил нас завтра к себе домой, и он мой будущий коллега — архитектор в компании, как раз по моей специальности. Это не просто работа мечты, это возможность найти опору в небезразличных для тебя людях.
***
По дороге Лейла, сидевшая рядом, заметила мою задумчивость. Каирские улицы утопали в вечерних огнях, воздух после стадиона пах пылью, потом и победой — свежо, по-живому.
— Мансур, ты чего такой отрешённый? — спросила она, толкнув локтем. — О чём так долго думаешь? Поворот пропустил, сигнал не дал.
Я улыбнулся, крепче сжимая руль, и повернулся к ней. Думал о Лейле — моей сестре-опоре, о семье, о маме, чья болезнь сковала нас в один неразрывный узел. О знаках Всевышнего: матч, приглашение, эта искра в груди.
— Лейла, слушай... Знаешь что? — сказал я тихо, но с теплотой, что переполняла душу.
Она прищурилась, наклонив голову, глаза заискрились любопытством.
— Ну, что? Выкладывай, не томи.
— Я так счастлив, сестрёнка. Просто... так счастлив.
Лейла на миг замолчала, потом сжала мою руку над рычагом передач, улыбнулась мягко, по-сестрински.
— Ох, Мансур , Аллах милостив к нам. Всё к лучшему, Ин ша Аллах. Он слышит наши дуа.
***
Больница встретила нас приглушённым светом ламп в коридорах, знакомым запахом антисептика, смешанным с далёким ароматом кофе из автомата, и тихим гулом голосов — шёпотом посетителей, шагами медперсонала. У палаты стоял отец — Яран, с усталой, но прямой осанкой, густой бородой, тронутой сединой, и тёмно-карими глазами, глубокими, как ночное небо над пустыней. Увидев нас, он расплылся в редкой, широкой улыбке — той, что редка, как дождь в пустыне, и освещает всё вокруг, словно солнце после бури.
— Дети мои! — прогремел он, раскинув руки. — Осман выиграл? Расскажи всё, от начала до свистка!
Я шагнул вперёд, обнял его крепко, чувствуя знакомый запах его одежды — чистоту и молитвенную свежесть.
— Конечно, отец! Команда разнесла соперников в пух и прах. Осман тащил вперёд, капитан настоящий, лидер на поле. Ты бы видел — гордость берёт!
Отец хлопнул меня по плечу так, что эхо пошло, глаза загорелись чистым счастьем. Такая улыбка — редкость в эти месяцы тягот. Он всегда был нашей скалой, особенно для Османа, когда рак мамы едва не раздавил семью. Мы прошли огонь — бессонные ночи у постели, молитвы до рассвета, слёзы вперемешку с надеждой, — но держались вместе, как один кулак.
— Гайде лучше, слава Аллаху, — сказал он, голос дрогнул, но от радости, глаза заблестели. — В Америке ей было хуже с каждым днём — этот холодный климат, стресс от переезда, чужие стены...
Одиночество грызло душу. А здесь, в Каире, всё переменилось. Наши врачи — профессионалы с душой, руки золотые. Она оживает на глазах, свет в глазах вернулся, аппетит проснулся.
Его слова разлились теплом по груди, как горячий чай в холодный вечер. Мои янтарные глаза, как у мамы, заблестели сиянием, Лейла смахнула слезу, не сдержавшись, её рука дрожала. Мы обняли отца все вместе — крепко, надолго, чувствуя эту семейную силу, что крепче любых стен или бед.
Его борода коснулась моей щеки, Лейла уткнулась в плечо, и на миг мир сузился до нас троих.
Мы вошли в палату тихо, чтобы не спугнуть покой.
Мама — Гайда — полусидела в постели, с аппетитом уплетая куриный бульон с рук молодой медсестры — худенькой девушки в аккуратном халате и с тихой, застенчивой улыбкой. Та, заметив нас, кивнула тепло, аккуратно отставила миску и отступила в угол, освобождая место, её шаги были бесшумными по линолеуму.
— Вот и вы, родные мои! — прошептала мама слабо, но радостно, её голос был как шелест листьев, глаза оживились. Лейла присела на край кровати осторожно, взяла мамину руку в свои — тонкую, с синими венами под кожей — и нежно погладила большим пальцем.
— Мама, ну как ты? Как самочувствие сегодня? Силы есть? Не устаёшь?
Я стоял рядом, опираясь на спинку стула, чтобы не раскачивать кровать, коснулся её плеча — легко, кончиками пальцев, чтобы не тревожить.
Мама улыбнулась, отложила ложку с тихим звяканьем, глаза потеплели, морщинки у уголков собрались в добрую паутину.
— Дети мои... Лучше, чем вчера, честное слово. Силы возвращаются потихоньку, этот бульон — как бальзам, греет душу и тело изнутри, жирный такой, наваристый.— мы усмехнулись . Даже в таких ситуациях она умела подбадривать нас .
— А вы-то как? Осман геройствовал на поле? Расскажите всё, до последней минуты, не жалейте красок!
Мы болтали наперебой, смеясь и вздыхая, голоса сливались в тёплый гул: о гуле стадиона, что оглушал, как гром, об Османе, что рвал вперёд на поле словно молния, о реве толпы после финального свистка — таком, что уши закладывало, о случайной встрече с Тариком и Айлой (я упомянул вскользь, сердце сжалось от мимолётного воспоминания, щеки чуть потеплели).
Мама кивала медленно, слабо улыбалась, шутила тихо, с искоркой в голосе:
— Айла, говоришь? Та, которая помогла вам тогда, в тот день? Хорошее имя, звучит как песня...
Я слабо кивнул, чувствуя, как взгляд её цепляет, и пробормотал:
— Да, мама, та самая. Выручила нас тогда сильно.
Лейла повернулась с улыбкой, сжав мою руку незаметно:
— Она славная, мама. Искренняя, с душой. Мы с ней уже подружились чуть-чуть.
В её глазах не было тени грусти — только тихий, живой свет, как утренний луч сквозь шторы. А в наших — слёзы счастья, чистого, настоящего, катились по щекам Лейлы, я сглатывал ком в горле. Видеть это было дороже любых лекарств, анализов или обещаний врачей — это была жизнь, настоящая, пульсирующая.
Вскоре дверь скрипнула тихо, и вошла другая медсестра — женщина средних лет, статная, с седеющими прядями под белым платком, что идеально гармонировал с халатом. Лицо строгое, но с доброй морщинкой у глаз, взгляд уверенный, руки ловкие.
— Добрый вечер, семья. Время капельницы для Гайды, — произнесла она спокойно, но твёрдо, раскладывая шприц, пакет с раствором и иглу на подносе с лёгким звяканьем. — Отдых нужен теперь, силы копить. Гостинцы оставьте на тумбочке — она потом насладится, не спешите.
— Конечно, сестра, спасибо вам, — кивнула Лейла благодарно, вытирая щёку. Мы поцеловали маму в лоб — прохладный, чуть влажный, в щёки — нежно, долго, задерживаясь, положили пакеты с гостинцами: спелые фрукты с блестящей кожицей, ароматную халву в золотой обёртке, свежие финики, мягкие как мёд, и домашние лепёшки от Лейлы , ещё тёплые.
Ушли медленно, души полные тепла, шаги лёгкие, как после намаза в мечети, эхо наших голосов затихло в коридоре.
***
По дороге домой заехали к дому Тарика — забрать Османа и поделиться вестью. Я иногда бывал здесь через брата — и за общей работой с Тариком, посиделки после матчей наших братьев, разговоры о проектах за чаем, — но не знал, что Всевышний сплёл эти нити преднамеренно, как узор на ковре.
Тарик — брат Айлы! Когда он сказал это вчера после матча, я остолбенел от шока: весь мир сошёлся в одной точке. Но внутри разгорелось тепло — тысячу раз благодарен Аллаху за этот дар. Я что-то придумаю, обязательно. Её образ не отпускает: смех, робкий взмах рукой, шарф на ветру, румянец от шутки Тарика.
Осман запрыгнул в машину первым, плюхнулся на заднее сиденье с треском ремня безопасности. Мы рассказали про маму — и он взорвался, голос срываясь на визг:
— Правда?! Маме правда лучше? Не может быть! Повторите, это сон? Я не верю ушам своим! Отец, Лейла, вы серьёзно?
Лейла повернулась к нему с заднего сиденья, улыбаясь сквозь слёзы, что уже блестели:
— Разве о маме шутят, Осман? Аллах слышит все наши молитвы, все эти ночи мы просили.
Осман выдохнул облегчённо, как после долгого бега, глаза увлажнились, хлопнул себя по коленям громко:
— Аллах, Ты услышал нас эти ночи напролёт! Альхамдулиллях! Слава Тебе!
Лейла не выдержала — слёзы покатились по щекам густо, тихие, счастливые, плечи затряслись. Отец и Осман кинулись её успокаивать: отец гладил по плечу большими ладонями, шептал дуа хрипло, Осман обнял крепко, прижав к себе.
— Не плачь, Лейла, всё хорошо, сестрёнка, — бормотал Осман, голос дрожал. — Это же радость, чистая радость! Мама поправляется!
Я вёл машину молча, фары выхватывали дорогу из темноты, но сердце пело внутри: эти слёзы — не от горя, а от счастья за мамину маленькую победу. Ин ша Аллах, она поправится полностью.
Надежда окрепла, как рассвет после тьмы, и этот вечер стал одним из тех, что меняют всё.