Антуриум

2139 год
За 10 лет до основных событий

Иногда это различие было почти незаметным, более того — тайным, спрятаным под светлыми прядями, выбивавшихся из её прически. Поначалу многим казалось, что это просто игра света. Отражение лампы, тень от ресниц или случайный оттенок. Однако стоило задержать взгляд на её глазах немногим дольше, и иллюзия исчезала.

Дети часто удивлялись, затем смеялись и дразнили. Они показывали пальцем, звали друзей, чтобы и те смогли увидеть необыкновенное. И, на самом деле, она хорошо понимала их любопытство, ведь подобные глаза казались чуждыми по своей природе. Серый блеск стен, в которых они росли, не терпел яркости и не оставлял места для других красок.

Эсме считала это глупой насмешкой судьбы.

Цвет чистого неба отражался в её правом глазу, как и блики искусственного цвета. Она никогда не видела широкого голубого потолка, до которого невозможно дотянуться рукой и в котором когда-то свободно летали птицы. Однако миссис Харрис на уроках утверждала, что небо растекалось над миром волной, словно кто-то провёл кистью по горизонту. Именно она сдержано заметила подобное сходство у девочки, но кажется что-то ещё бормотала про грязные лужи после дождя.

Эсме была бы рада знать о своей связи с природой родного дома, которую могла рассмотреть лишь в старых учебниках. Она была бы самой счастливой будь слова миссис Харрис абсолютной правдой.

Но у самого верха радужки её второго глаза, лежал глубокий янтарь. В нём виднелись тёмные прожилки, как трещины в сухой земле или линии на старой карте, каждая из которых вела куда-то вглубь. Иногда этот окрас казался золотым, особенно когда на него падал свет, будто внутри зажигался огонь. Он участками покрывал территорию, переплитаясь с другим цветом. На границе только тонкие голубые прожилки разрезали коричневый. Ближе к центру они становились смелее и шире, захватывая всё больше пространства, пока не доходили до самого края радужки.

Тона не смешивались полностью и только молчаливо спорили. Граница между ними не была чёткой, она была живой. Иногда они сталкивались резко и болезненно, как будто не хотели уступать друг другу. И совсем не часто выдыхались, признавая ошибки и затаивая новые обиды.

Порой Эсме смотрела в потёртое зеркало ванной и думала, что древние, увереные прожилки земли и тихая небесная гладь, проведеная кистью, никогда не найдут примерения. Они росли в разных обстоятельствах, прошли испытания сквозь разное пламя. Противоположные стороны не притягиваются.

Правда ведь, не смогут.

***

Светлые волосы, неряшливо собранные в две косички, подпрыгивали с каждом шагом девочки. В руках осторожно покачивалось зелёное растение в цветном горшке и Эсме постаралась крепче обхватить его руками. Глухой стук её туфель эхом растекался по пустому коридору Ковчега. Воздух пах сыростью и привычной темнотой, в которой лишь лампы лениво тлели, освещая ей путь. Они часто мигали, и на долю секунды мир исчезал, растворяясь в вязкой черноте.

Эсме выросла здесь, среди холодных коридоров Технического уровня. Шум генераторов и постоянный гул механизмов давно стал фоном её мыслей. И сама она тоже являлась частью дыхания станции.

На удивление, сегодня миссис Харрис была в приподнятом настроении и занятия в классе прошли быстрее обычного. Она отпустила их делать домашнее задание, а сама попутно бормотала, как будет занята этим вечером. Одноклассницы, что сидели за партой перед Эсме, громко шептались о её новом ухажере. Однако миссис Харрис чудом не заметила насмешек, прося лишь не творить глупостей в её отсутствие.

— Не портите мне вечер, — с раздражением добавила она.

Её первого мужа казнил Совет несколько лет назад за кражу медикаментов. Закон всегда выше семейных уз.

Эсме не могла сказать, что ей нравилась миссис Харрис. Она, как и другие дети здесь, росла под её опекой с самого рождения. Им не давали право на выбор, потому всегда была одна миссис Харрис, которая как умела заботилась о них. У неё были проворные, но костлявые руки, а её серо-каштановые волосы жёсткими на вид. Эсме знала, что миссис Харрис не могла быть плохим человеком, возможно её сердце просто давно покрылось тонким слоем льда.

Однако это всё же не было поводом для прощения её жестокости, которая запоминалась девочке слишком отчеливо. Она никогда не смогла бы забыть это.

Сироты вообще редко что-то забывают.

Они жили на Техническом уровне под шум систем жизнеобеспечения. Среди металла и узких коридоров не было места объятьиям матери или ласковой песни перед сном. Их мир был строгим и точным, как сама станция. Подъём по сигналу, занятия по расписанию, еда тоже по норме. Ни грамма больше, миссис Харрис бы не позволила. У них не было и отдельных комнат — только койка в общем отсеке, где чужие дыхания смешивались в одно. Не было личных вещей, а только то, что помещалось в прикроватной тумбе. Не было родных людей, их окружали только надзиратели, которые учили выживать, но не чувствовать.

Под опеку государства попадали несовершенолетние разных возрастов и жизненных обстоятельств. Однако многие маленькие дети здесь, как и сама Эсме, не помнили своих родителей.

С ранних лет сирот приучали к труду. Только не как к форме досуга, а как к единственному шансу на существование. Не стоило забывать, что их опекал не человек — их опекал закон. Холодный, беспристрастный, неизменный.

И всё же даже здесь, среди металлических стен, сироты находили свои компании. Они тянулись к тем, кто казался сильнее или увереннее. Часто приходилось следовать за авторитетом, потому что в мире, где всё решал порядок, особенно хотелось верить в чью-то защиту. Эсме предпочитала об этом не думать.

Сейчас девочку радовало, что ей удалось незамеченой сбежать из шумного класса. Ей бы не хотелось оставаться в той комнате после ухода миссис Харрис. Другие одноклассники наверняка тоже не будут терять времени и скоро разойдутся по своим делам. Сегодня была суббота и это редкий день, когда до отбоя оставались крохотные осколки свободного времени. К тому же, если говорить откровенно, всех их объединяло одно — миссис Харрис почти никто не слушал.

Эсме была уверена в одном, что если ей удалось уйти до того, как среди сирот вспыхнет очередная буря, это уже можно считать половиной победы.

Мирный саженец покачивался в её руках, прижатый к старому платью. Эсме успела забежать за ним в комнату, с интересом рассматривая зелёные листья.

Антуриум — это яркое растение с глянцевыми листьями и сердцевидной формой цветка. Его цвет был густым и насыщенным, будто кровь, которая уже успела остыть и потемнеть. При правильном уходе он мог цвести круглый год и хорошо чувствовал себя в полутени, при этом требуя высокой влажности воздуха. Недавно она самостоятельно разрисовала горшок своего друга красками и невероятно радовалась его яркому цвету.

Декоративная зелень часто встречалась среди высших кругов общества Ковчега. Девочка слышала об этом от ботаников в Агро-секторе, где провела всё детство. Она наблюдала, как старшие выращивают водоросли, картофель и другие зерновые культуры. На теплицах Ковчега не было места красоте, ведь главная польза продукта определялась его потребностью в выживании человечества. Её мечтой было увидеть весь колорит зелени, который когда-то бушевал на планете Земля, а сейчас застыл только на фотографиях учебников. Было неприятно знать, что она никогда не сможет узреть этого вживую.

Однако неожиданный подарок антуриума заставил её глаза загореться.

Эсме с замиранием сердца рассматривала алые лепестки, не зная чем заслужила благосклонность от того человека. Прошло несколько недель и растение начинало осторожно цвести при трепетном уходе девочки. На глазах его насыщенные оттенки раскрывали свою красоту. Хотя антуриумы любят частый полив, они не переносят стоячую воду или слишком насыщенную влагой почву. Поэтому Эсме часто отправлялась в Агро-сектор, чтобы позволять почве полностью высыхать.

До ушей доносился отдаленный шум механизмов и разговоры рабочих. Она с малых лет успела понять важность тихого перемещения. Быть незаметным — лучший способ избежания проблем.

Девочка собиралась свернуть налево, перед этим заглянув за поворот. Именно там распологался вход в Агро-сектор. Металлические двери скрывал мрак перегоревшей лампы, поэтому немногие замечали их, обычно пользуясь основным холлом, где и дежурила охрана.

Её нога едва не ступила ближе к выходу, как вдруг до слуха донёсся ехидный голос за спиной:

— Наш разноглазный хамелеон снова сбегает, — прокатился весёлый смех.

Эсме нахмурилась, крепко сжимая горшок. Как она могла их не заметить? В голове проносились мысли и она не знала, как могла бы избежать столкновения с мальчишками. С одной стороны стояли они, а с другой выход, про который никто не должны узнать. Особенно они.

Девочка вынуждено повернулась, прикусывая губу. Этот день не мог завершиться спокойно.

Знакомая картина перед ней представляла худые силуэты сирот, чьи лица уже были выучены до последней черты. Сколько лет подряд она видела их изо дня в день, и каждый раз внутри поднималось одно и то же. Жгучая злость и отчаянное желание спрятаться умоляли раствориться в воздухе одновременно. Эсме не помнила ни одного дня своей осознанной жизни, когда они не находили способ подчеркнуть её странность.

— Что вы здесь делаете?

— Было не сложно догадаться о твоих прятках на Агро-станции, — Сэмюэл лениво протянул гласные, махая рукой на цветок.

Девочка свела брови к переносице и теснее прижала горошок к платью.

— Не удивляйся так, хамелеон. Твои детские игры в шпиона под прикрытием не являются для кого-то секретом, — сказал Джеймс, подходя ближе и заглядывая на неё с высоты своего роста.

В его голосе послышался необыкновенный акцент, совсем непривычный для людей здесь. Кажется, его предки брали корни из Великой Британии — страны, что когда-то имела большое влияние на Земле. Эсме помнила, что Джеймс только около года назад попал в сиротские общежития и был значительно старше многих в группе, из-за чего пользовался уважением. Его родителей казнил Совет за подстрекательство к бунту против несправедливых правил системы.

И Эсме с опаской понимала, почему именно она ему не нравилась.

— Скорее вы здесь играете в идиотских шпионов, — она убрала с глаз мешающие пряди, поглядывая на нескольких парней за спиной Джеймса. — Как-то не очень смело подглядывать за мной точно крысы.

— Не думай, что ты лучше нас, — возле них оказался насупленный Сэмюэл. — Сама вечно прячешся по углам, а нам приходится искать. Знаешь, как нас расстраивает твое отсутствие? Но теперь я кажется понимаю, почему именно Агро-станция. Что, не смогла завести нормальных друзей, и приходится болтать с растениями?

Его рука внезапно потянулась к цветку, но Эсме успела отступить. Ей было страшно даже представить лицо того мужчины, если придется говорить ему о повреждении подарка. Лучше сразу провалиться в космос от стыда.

Эсме поняла, что ситуация ухудшилась в тот момент, когда Сэм неожиданно не остановился, а крепко схватил тонкую кисть. Его пальцы с силой сжали руку, и девочка почувствовала резкую, неутолимую боль. Она попыталась сбросить с себя чужую хватку, не замечая движения со стороны. Вокруг них быстро сомкнулся круг из других детей, что разорились насмешками. Эсме могла различить лишь искажённые злобой лица и одежду, испачканную пылью. Пелена опустилась на глаза.

Вдруг приблизился Джеймс и резко выхватил растение. Эсме инстинктивно подалась за ним, пока каждый вдох отдавался звучным стуком крови в ушах. Ладонь сама собиралась в кулак, намереваясь ударить и даже не думая о последствиях. Но Сэмюэл опередил это движение и с нажимом сковал запястья за её спиной

— Что случилось? Подарок от члена Совета тебе дорог? — он с силой ударил в заднюю часть колен Эсме, заставляя её удариться о холдный пол. — Наверняка уже только и мечтаешь о том, как он заберёт тебя в Альфа-сектор, где ты сможешь наслаждаться жизнью.

— Отдайте!

— Думаю, он даже постесняеться показать эту уродку людям. Посмотри на эти глаза. Будто сама природа заранее знала, что она никогда не станет нормальным человеком, — сказал Джеймс, задумчиво рассматривая красный цветок.

Ярость накрепко переплелась с обидой где-то глубоко внутри. Дыхание давно стало тяжёлым, прерывистым. Эсме стояла на коленях, но руки заведенные назад продолжали безуспешные попытки вырваться. Пальцы цеплялись за воздух, будто хотели сжать то, что у них забрали всего за несколько мгновений. Её тело невольно дрожало от противоречия. Хотеть защитить и одновременно бояться, что потеря уже неизбежна.

На самом деле Сэмюэл, Джеймс и остальные издевались над ней далеко не впервые. Для них это было скорее чем-то обыденным, тем, что можно продолжать делать без страха быть наказаными. Учителя почти не вмешивались в их ссоры. Их внимание всегда было приковано к куда более важным вещам, которые могли бы сделать сирот достаточно полезными для жизни станции.

Здесь ценились навыки, но отнюдь не чувства. Каждый ребенок должен был овладеть профессией, чтобы вскоре стать частью выверенной системы. Немногие по-настоящему задумывались над тем, что могло бы скрываться за жестокой дисциплиной. О детях, оставленных на произвол судьбы. О тех, кто слишком рано научился выживать, работать и молчать сквозь боль. На Ковчеге взрослели рано, но с хорошим пониманием устройства порядка станции.

Выстраивать систему сиротам приходилось самостоятельно, без наставлений и пощады. Именно они решали, кто будет стоять выше, а кто навсегда останется внизу. И это правило принималось без слов, словно единственный закон, который никто не осмеливался оспорить.

Эсме в этом мире никогда не могла оказаться наверху.

Каждый в их отсеке был уверен в правоте этого решения, ведь девочка всегда казалась им чужой. Кроткой и до глупости странной, с глазами разного цвета, будто сама по себе являлась ошибкой системы. Чужих дети никогда не принимали, особенно если эти чужие вдруг получали внимание или одобрение тех взрослых, чьего взгляда ждали все остальные. Это было почти преступлением для таких, как она. Зависть здесь также привычна, как высокие стены и запах железа вокруг.

Дети Ковчега взрослели слишком рано для того, чтобы верить в справедливость. Они быстро понимали, как устроен их замкнутый мир, точно висящий в пустоте. Это была система, которой они могли управлять лишь в мелочах, при этом ни на секунду не забывая, что сами находятся на самом дне её иерархии. И всё же у каждого была одна тихая мечта — взобраться выше. Подняться туда, где по ночам не слышно бесконечного гула механизмов. Стать тем человеком, который мог бы иметь выбор.

Гнев — их справедливое орудие.

Эсме с трудом контролировала тяжёлое дыхание.

Джеймс опустился на одно колено перед лохматой макушкой. В правой руке он держал небольшое растение, а другой с интересом потянулся к светлым волнам. Однако взгляд Эсме продолжал метаться по сомкнувшейся толпе, лихорадочно выискивая малейшую щель для спасения. Она рвалась из этого порочного круга бессознательно, как загнанное животное, пока унижение накатывало на неё душными волнами. Этот смех был несправедлив.

— Посмотрите на её волосы, они вьются как у овец, за которыми когда-то присматривала моя мать, — голос Джеймса прозвучал почти нежно.

Но стоило девочке встретиться с его глазами, как иллюзия рассыпалась и Эсме с опаской отшатнулась.

— Ты знала, что советник решил приговорить её к смерти за непокорность? Она не хотела прожить жизнь, исправно убивая себя работой на жестокую власть. Отец поддержал её, и сейчас они оба поплатились за свою решимости.

Его мазолистые пальцы подхватили прядь чужую волос, медленно прокручивая. Эсме шумно сглотнула, ощутив тревожный стук в висках. Джеймс подался ближе, почти стирая и без того опасную грань между лицами, Эсме усилием воли удержала взгляд.

Она не хотела снова стать слабой, удобной мишенью.

— Знаешь, хамелеон, Кейн никогда не позволит уродке занять место своей приемницы, — тихо прошептал он. — Ты проведёшь всю жизнь среди пыльных механизмов нижних отсеков, и даже если будешь захлёбываться от несправедливости — никто за тобой не придёт. Сколько бы ты не кричала.

Эсме была больше не в силах сдерживать злость. Она рвалась наружу, больно обжигая грудь и стирая последние мысли о последствиях. О наказании и холодном заброшенном кабинете инженеров, где её наверняка запрут. Всё это стало вдруг неважным. Куда страшнее было продолжать этот унизительный миг под градом ядовитого смеха.

Она отчётливо понимала, что из стальной хватки Сэма ей не вырваться. Его пальцы впивались в запястья, будто кандалы, и каждый вдох давался с усилием. Но внутри Эсме уже поднималась волна упрямая и отчаянная, готовая смести страх вместе с болью.

Она резко подалась вперёд и с силой ударила головой по носу Джеймса.

Он стоял слишком близко, настолько, что она могла чувствовать дыхание на щеках. Следующий миг разрезал его слабый вскрик. Смех и колкие реплики вокруг оборвались, будто кто-то перерезал нить звука. Каждый из них замер в удивлении, когда Джеймс потянулся к губе. Он замер, ощутив тёплую влагу.

— Не смей называть меня так! — Эсме с вызовом вскинула подбородок и посмотрела на него из-под растрёпанных прядей, ловя в его глазах растерянность. Лоб ныл глухой, пульсирующей болью, но она будто перестала существовать, ведь одна гордость заглушала всё. Волна удовлетворения медленно разливалась по её венам, придавая сил и странного, совсем опьяняющего спокойствия.

Однако выражение лица Джеймса медленно менялось. Растерянность стекала с него быстро, уступая место слепой ярости. Взгляд опустился на голубые глаза девочки, сидящей перед ним, где только в уголке радужки темнела едва заметная бездна.

Эсме не успела осознать происходящее, когда её резко потянули вверх за воротник. Ткань впилась в кожу, а дыхание внезапно перехватило. Она судорожно вцепилась короткими ногтями в чужие запястья — того самого парня, что ещё минуту назад держался в стороне. Его имя выскользнуло из памяти, будто его и не существовало.

— Кажется, этот цветок дал тебе надежду на выход. Тогда мне следует помочь тебе снять розовые очки, — Джеймс повернул голову к горшку, что всё также покоился в его руке.

— Джеймс! — девочка беспомощно задрожала. — Не делай этого! Кейн обо всем догадается. Он знает, что я бы ничего не сделала с цветком.

Однако парень лишь горько успехнулся, а его озлобленный вид мог сказать громче любых слов. Он больше не играл.

— У нас здесь свой Совет. И ты виновна.

Эсме внезапно рванула вперёд. Она хотела успеть, чтобы вытянуть руки, подхватить и скорее спасти. Но не успела, и ярко расписанный горшок сорвался и с глухим треском разбился о пол. Осколки разлетелись по металлическому настилу, звеня и перекатываясь. Громкий звук эхом отозвался в её голове, а сердце точно пропустило удар. Девочка замерла всего на мгновение, и вскоре продолжила вырываться из крепкой хватки с новой силой.

Росток можно пересадить. И даже если корни задеты, это не было приговором. Его можно спасти.

Только в ту же секунду тяжёлый ботинок безжалостно опустился на алые лепестки. Эсме замерла, не веря собственным глазам.

Земля беспорядочно рассеялась по всему коридору. Она чувствовала, что даже подол её платья запачкался о почву, за которой она когда-то так бережно ухаживала. Беспорядочная причёска мешала обзору, но взгляд так и застыл на обуви Джеймса. Остальные дети смолкли, лишь с интересом наблюдая за ними.

Горькая ярость обожгла Эсме изнутри вновь, перехватив дыхание. В этом огне не осталось ни страха, ни сомнений.

Эсме не сдерживалась, когда зубами впилась в ладонь того самого парня, что держал её. Он вскрикнул и инстинктивно отпрятнул, позволив ей обрести свободу. Кровь леденела в жилах от осознания собственной утраты, но она не позволила скорби вырваться наружу. Сейчас Эсме оставила в своей душе только жгучую, праведную обиду. Мир перед глазами плыл, словно затянутый дымкой, а звуки глохли и постепенно отдалялись. Сквозь этот туман она различила лишь одного — того, кто стоял в центре произошедшего. Кто ещё не до конца понимал, какую границу только что переступил.

Эсме резко оказалась около Джеймса, грубо толкая того к стене. Другие сироты испугано отскочили, не ожидая подобного напора со стороны девочонки.

Только Джеймс остался на месте, точно заранее предугадал её вспышку. Он оглядел её сверху вниз со снисходительной усмешкой. И внезапно Эсме ранило оглушительное осознание того, что для них всё происходящее было пустой забавой или нелепым зрелищем. Тогда как для неё это было чем-то гораздо большим. В тот редкий, драгоценный цветок она вложила всю себя. Добыть его было почти невозможно, но член Совета давно был благосклонен к неряшливой девчонке из сиротских общежитий.

Однако они просто бездумно растоптали саженец, будто это ничего не значило.

Её грудь судорожно вздымалась, а дыхание рвалось короткими, неровными глотками воздуха. Эсме не успела даже вздрогнуть, когда резкий рывок откинул её голову назад и кто-то грубо схватил её за волосы. Острая пульсация вспыхнула в затылке и она зашипела, отчаянно пытаясь высвободиться. Перед глазами всё поплыло. Лица напротив теряли чёткость, скрытые завесой волос, упавших на ресницы.

В следующий миг её отшвырнули в сторону, совсем легко и безжалостно, будто дикого котёнка. Эсме почувствовала как глаза невольно наполнились слезами и спину пронзила боль, когда она звонко врезалась во что-то. До сознания медленно дошёл лёгкий хруст сверху. Девочка в одно мгновение перевела взгляд наверх, сдерживая хриплый кашель, и с ужасом услышала треск. Балоны с кислородом падали прямиком на неё.

Теперь до неё отчётливо дошло, что именно они стали причиной боли в спине и глухого звона, который барабанной дробью отдавался в ушах. Похоже, Эсме с силой выбила их из креплений в стене.

Перед внезапным погружением во тьму она заметила испуганное лицо Сэмюэла. Этот день не мог закончиться хорошо. Боль пронзила её колено острой иглой.

***

— Беллами, вернись немедленно! — каждый шаг отдавался глухим стуком по бетону серых тоннелей, переполненных людьми.

Сами стены держали его ритм.

Мальчишка мчался всё дальше, петляя между людьми. Кто-то замедлялся от удивления, кто-то узнавал его, и тут же ловил взгляд инструктора службы порядка. Мужчина с пышными седыми усами едва держался на ногах, краснея от усилий. Его живот нескромно выпирал из-под спортивного костюма, пока частое дыхание хрипело. Левый глаз дёрнулся сам собой — черноволосый кадет был для него постоянной головной болью. Пусть бежит сколько угодно, подумал он, неуклюже замедляясь. Сегодня он всё равно планировал заглянуть к его матери. Посмотрит, как тот тогда побежит.

А Беллами чувствовал себя тенью, петляя между сотрудниками и легко лавируя в тесных коридорах. Знакомые повороты пролетали мимо, как кадры в ускоренной киноплёнке. Он бросил взгляд через плечо, где инструктор уже заметно отставал. Мальчишка улыбнулся, старик совсем терял хватку.

Тем временем, ноги сами несли его к Агро-сектору, а оттуда — прямиком в Механический.

Блейк ловко обходил коробки и неровно стоящие повозки, не сбавляя скорости. Сердце глухо стучало в груди от возбуждения, но дыхание оставалось ровным, ведь сам пульс превращался в его музыку. Мысли метались во все стороны, но Беллами намеренно удерживал их, сосредоточившись на каждом движении вокруг. За четырнадцать лет он выучил, как держать эмоции под контролем. И сейчас эта привычка спасала его от паники, позволяя оставаться фантомом, неуловимым среди коридоров Ковчега.

Белый халат биолога с бейджиком на груди мелькнул рядом, когда парень перепрыгул через тележку полную коробк, которую тот вёз. Невольно вздрогнув, биолог строго помахал ему пальцем. Но Беллами уже исчезал из виду, продолжая свой путь.

Отдел с плантациями никогда особо не привлекал внимание Блейка. Здесь тихо трудились задумчивые агротехники, ученые и фермеры, выращивая пищу для всей станции. Их роль была безусловно важна, но работа оставляла ощущение однообразия. Тусклость и усталость словно висели в воздухе, вытесняя любую яркость жизни. Лишь мысль о том, чтобы навсегда застрять среди коротких ростков, вызывала у него внутреннее сопротивление.

Он свернул за знакомый угол. Мрак сгущался, пряча знакомые железные двери, где старая лампочка не справлялась с освещением. Здесь Беллами охранял вход в Технический отсек, чтобы всегда иметь возможность пройти незамеченым. В их системе без такого было бы не выжить. К тому же, он всегда знал, где может спрятать свою шаловливую задницу. Как только мысль пренеслась в его голове, он тут же пожалел о своей самоуверенности.

За спиной раздался хриплый крик инструктора, от которого он вздрогнул.

— Я сегодня зайду к твоей матери, Блейк! Твое поведение уже перешло все границы!

Беллами выругался ускоряясь. С каких пор старик перестал сдаваться? До заветного входа оставалось всего несколько метров, и теперь каждая секунда была на вес золота. Он напряг мышцы ног, ускоряя шаг и чувствуя, как пот медленно стекал по коротким волосам. Дыхание сбилось.

Двери поддались почти без усилий, и лишь глухой скрип нарушил тишину. Беллами насторожился, ведь топот позади усиливался и внезапно осознал, что у него больше нет запасных ходов.

Он промчался ещё несколько минут по сырому, далеко не чистому Техническому отсеку, и с силой толкнул одну из дверей среди множества одинаковых. На раздумья у него не оставалось времени. Беллами надеялся, что даже если инструктор заметил его силуэт, мелькнувший в незнакомом повороте, тот не рискнёт идти дальше, потеряв след.

Мальчишка осторожно захлопнул дверь за собой, не издав ни единого звука, и прижался лбом к холодному железу. Мокрая челка прилипла к металлу, и прохлада тут же оглушила усталость. Он на мгновение закрыл глаза, сосредоточенно прислушиваясь к звукам снаружи — к каждому скрипу или подозрительному шороху. Однако его встретила его глухая тишиной, такая непривычная для Ковчега, где он рос. Лишь низкое урчание моторов жизнеобеспечения и генераторов разрезало темноту, а капли воды медленно стучали по трубам.

И его собственное прерывистое дыхание обволакивало со всех сторон. Беллами почувствовал, как оно отдавалось в груди, впервые замечая его за всё это время.

Он усмехнулся, качая головой и отстраняясь от двери. Старик, похоже, оказался благоразумен. Ни единого движения или звука преследования, что давало ему повод расслабиться. Беспокойство пока ни к чему.

Беллами развернулся, наконец увидев смутные очертания комнаты, выбранной скорее сердцем, чем разумом.

Тьма плотно окутывала всё вокруг так, что вытяни руку, и не разглядишь даже собственных пальцев. Он сделал осторожный шаг, ладонью ощупывая шкаф у правой стены. Холодный металл обжег пальцы, и он осторожно дотронулся до пыльных книг, вдыхая густой запах старого пергамента. Ветхие корешки скрипели и ломались под пальцами, но он продолжал идти вперёд. Ему нужно было лишь найти выключатель или настольную лампу. Темнота не пугала его сама по себе, но оставаться в ней неизвестное количество времени было почти пыткой.

Чем дальше он углублялся, тем сильнее подозревал, что находился либо в библиотеке, либо в кабинете с чертежами техники. Вокруг всё больше скапливалась бумага, аккуратно или хаотично разбросанная по поверхностям. Наверняка здесь не убирали много лет, ведь даже под кроссовками он слышал шорох документов.

Несколько раз Беллами натыкался на мебель, недовольно ругаясь и потирая ушибленное плечо.

Наконец ладони нащупали плоскую поверхность стола. Он медленно провел по ней ладонями, прислушиваясь к тишине, что висела осязаемым покровом. Вдруг Беллами вздрогнул, когда его пальцы наткнулись на что-то, что отчетливо напоминало лампу. Сердце на мгновение пропустило удар. Вот он, свет, обещание конца этой душной тьмы.

Мягкое тепло разлилось по комнате, когда он щёлкнул выключателем. Тёплое сияние вытеснило тьму — и в ту же секунду из коридора донёсся голос. Беллами вздрогнул так резко, что задел ногой провод. Лампа качнулась, а он сам, потеряв равновесие, с грохотом рухнул на жёсткий пол. Локти обожгло зудящей болью и он сдавленно выдохнул, пытаясь подняться.

— Твоей заднице следует оказаться передо мной прямо сейчас, — прозвучал строгий голос где-то за дверью. Беллами вскинул брови. — Иначе месяц будешь у меня строчить правила Ковчега. Снова и снова.

Мальчишка тихо усмехулся, ведь подобные угрозы не действует на него лет с девяти. Странно, что старик так не запомнил.

Он наконец сел на полу, полного разбросанных бумаг и прочего мусора, и постарался бесшумно отодвинуться вглубь комнаты, за стеллажи. Глаза, что привыкли ко мраку, слегка жмурились. Однако теперь он мог отчетиливо видеть силуэт двери напротив. Беллами смотрел на неё и жгучий азарт растекался по его венам, заставляя оставаться беззвучным.

Парень аккуратно подтянул свое тело назад руками, но продолжал следить за входом. Его сердце замирало от каждого шага снаружи, и он сосредоточил весь свой организм на беззвучном перемещении. Настороженость разливалась в груди и гулом заполняла разум.

Беллами вновь упёрся ладонями в пол позади, намереваясь подтянуться дальше, но вместо холодной шероховатости пергамента ощутил под пальцами мягкую ткань. Сначала он не придал этому значения — лишь сжал её машинально. Шёлк тихо скомкался в ладони.

Он резко оторвал глаза от двери, испуганно поворачиваясь.

С его губ сорвался слабый вскрик, и он мгновенно зажал себе рот ладонью. Перед ним, в самом тёмном углу комнаты, сидел кто-то. Беллами прищурился и с опаской осмотрелся.

Сжавшись в комок, светловолосая девочка неотрывно следила за каждым его движением. Пугливые голубые глаза, обрамлённые густыми ресницами, широко распахнулись. Щёки её пылали румянцем то ли от страха, то ли от духоты, а пряди падали на лицо, скрывая уголки глаз. Тонкие пальцы крепко обхватили дрожащие колени.

Беллами почти физически ощутил напряжение, исходящее от неё. Теперь он понял, что сжал в ладони ткань её платья — старого, с множеством аккуратно перешитых заплат. На вид девочке было не больше семи лет, и что она одна делала здесь, в этой глухом мраке, он даже представить не мог.

Её сухие, чуть подрагивающие губы приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать. Но Беллами в одно мгновение оказался рядом, опереждая её намерения, какими бы они не были. Он накрыл её рот ладонью так же резко, как несколькими секундами раньше зажимал свой собственный. Он не знал, собиралась ли закричать или прямо сейчас разрыдалась бы от испуга. Но парень точно знал одно. Ему нельзя, чтобы гневный инструктор ворвался сюда и застал его рядом с перепуганной девчонкой.

Последствия были бы ужасны. Его бы не стали слушать и, наверняка, даже слова не позволили бы вымолить. А Беллами совсем не собирался отправляться в бездонную пустоту космаса, уж точно не из-за этой перепуганой девчонки.

Хотя, наверное, из них двоих — сильнее дрожал именно он.

Беллами приподнёс указательный палец к своим губам, с мольбой прося о помощи. В голубых глазах застыло замешательство, но она будто вовсе и не была намерена предпринимать хоть что-то.

Он всё же сумел выровнять тревожное дыхание, но тут же застыл, поймав её взгляд и заметив в нём нечто необыкновенное. Радужки словно чистые блюдца сияли в полумраке, отражая тёплый свет лампы. Казалось, в них уместилась вся комната, а может и весь мир. Лишь теперь Беллами заметил покрасневшие уголки глаз и кончик носа, который она время от времени тихо втягивала.

Волосы слегка расступились, открывая деталь, от которой он замер окончательно. В самом уголке левого глаза мягкая голубизна переплеталась с оттенком рыхлой земли. Этот цвет напоминал старые страницы вековой истории. Тёмные островки ложились на спокойную лазурную гладь, создавая грубый контраст.

Беллами был готов поклясться, что никогда не видел ничего подобного ни у одного жителя Ковчега.

И в этот момент страх на секунду отступил, уступая место удивлению. Беллами задержал дыхание и не в силах отвести взгляд.