fairytale. Крылья.

Они летели сквозь лес, который больше не был лесом.

Деревья стояли чёрные, скрюченные, их кора потрескалась и сочилась чем-то тёмным, густым. Ветви, лишённые листвы, тянулись к небу, как обугленные кости. Земля внизу была мягкой, пропитанной гнилью, и из неё торчали корни - не обычные, а те самые, чёрные, блестящие, покрытые маслянистой плёнкой. Они оплетали стволы, камни, тела.

Птица Тёрна летела низко, уворачиваясь от низких ветвей. Её перья, обычно пушистые, сейчас были прижаты к телу - она боялась. Шмель на плече хозяина жужжал тихо, почти беззвучно, словно боялся, что его услышат. Сирень летел рядом, его синие крылья рассекали густой, влажный воздух, и его лицо было напряжённым. Он ничего не говорил. Здесь было не о чем говорить.

Слепые попадались всё чаще. Они брели сквозь лес - не нападали, не преследовали, а просто шли. Как муравьи, как вода, как сама смерть. У них была другая цель. Тёрн и Сирень прорывались сквозь них, уворачиваясь от нитей, которые тянулись к ним лениво, почти равнодушно. Слепые не охотились на них. Они просто текли мимо.

Под ними, на земле, лежали трупы. Олени с выпотрошенными животами, из которых торчали чёрные корни. Зайцы, сжавшиеся в комок, с остекленевшими глазами. Лиса, ещё живая, но уже оплетённая нитями - она слабо дёргала лапой и смотрела в небо, не понимая, что с ней происходит. Тёрн отвёл взгляд.

Воздух становился тяжелее. Пахло не просто гнилью - пахло древностью. Как в склепе. Как в могиле, которую никогда не открывали. Метка на груди Тёрна пульсировала - не болью, а предвкушением. Она вела его. И он летел.

Сирень посмотрел на него. Бескрылый сидел в седле прямо, и его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Сирень знал это выражение. Так выглядит тот, кто уже всё решил.

Впереди, за чёрными стволами, начало проступать что-то огромное. Что-то живое. Что-то, что ждало их с самого начала. Глубинный Дол. Сердце тьмы. И оно было близко.

Тёрн узнавал этот лес. Он уже был здесь - не физически, но во снах, в кошмарах, в тех видениях, что посылала ему Ведьма. Чёрные стволы, маслянистые корни, запах древней гнили - всё это было знакомо. Почти как дом. И от этой мысли ему становилось спокойно. Слишком спокойно.

Он чувствовал, как его тьма - та, что жила в метке, та, что росла с каждым днём, - сливается с тьмой вокруг. Словно две реки, текущие навстречу друг другу, наконец встретились. Словно он был частью этого леса всегда, просто не знал. Словно этот мир, мёртвый и голодный, был готов принять его. Как своего. Как родного.

Серебряная нить хлестнула из-за деревьев - толще, чем обычно, грубее, яростнее. Она обвила птицу на лету, сжала, рванула. Птица вскрикнула - коротко, пронзительно, - и нить швырнула её о ствол чёрного дерева. Удар был глухим, влажным. Тёрн вылетел из седла, перекатился по земле, врезался плечом в корень. Шмель упал рядом, оглушённый, но живой - он тут же зажужжал, пытаясь подняться.

Сирень замер в воздухе. Из-за деревьев вышел Слепой - не такой, как те, что атаковали Камни. Этот был крупнее, массивнее. Его мантия висела клочьями, и под ней, в разрывах ткани, виднелось не тело - корни. Чёрные, блестящие, они проросли сквозь плоть, оплетали конечности, торчали из груди и плеч. Он был не просто слугой - он был частью самого Древа.

Слепой бросился на Сирень. Тот не отступил. Его меч из рыбьей чешуи сверкнул в сером свете, и он рванулся навстречу врагу. Нити хлестнули - он уклонился. Корни ударили - он рассёк их. Битва была яростной, быстрой, беспощадной.

Тёрн, не глядя на них, подошёл к птице. Она лежала на боку у подножия чёрного дерева. Её коричневые перья, всегда такие пушистые, сейчас были смяты и перепачканы кровью. Глаз, круглый и блестящий, смотрел в небо, но уже ничего не видел. Тёрн опустился на колени. Протянул руку. Коснулся её груди - там, где должно было биться сердце.

Тишина. Кости сломаны - он почувствовал это под пальцами. Осколки рёбер сместились внутрь. Птица была мертва.

Его лицо ничего не выражало. Он просто сидел на коленях, положив ладонь на тёплые ещё перья, и смотрел. Шмель, прихрамывая, подковылял к нему и тихо зажужжал, уткнувшись в его плечо. А над ними, среди чёрных ветвей, Сирень продолжал свой бой. Звон меча, хруст корней, яростный крик. Но Тёрн не слышал. Он был где-то глубоко внутри себя. Там, где тьма уже почти полностью поглотила свет.

Тёрн встал. Медленно, не отрывая взгляда от мёртвой птицы. Потом достал один из чёрных мечей. Шмель, всё ещё оглушённый, сидел на земле и тихо жужжал, глядя на хозяина. Тёрн перевернул меч тупой стороной и коротко, без замаха, ударил. Шмель дёрнулся и затих, упав на бок.

Он посмотрел на Сирень. Тот яростно дрался со Слепым - умело уходил от корней, рубал нити, бил в ответ. Его синие крылья мелькали среди чёрных ветвей, его меч пел свою древнюю песню. Он не видел Тёрна. Он не знал, что остался один.

Тёрн развернулся и побежал. Не оглядываясь. Он нырнул в темноту между деревьями, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от свисающих нитей. Его босые ноги ступали по гнилой земле, и каждый шаг отдавался в метке тёплой пульсацией. Она звала его. Она вела его. Туда, где в самой глубине Дола, под куполом из корней, ждала она.

Он бежал легко, как никогда раньше. Словно этот лес был его домом. Словно тьма расступалась перед ним, давая дорогу. Словно он был здесь своим.

Сирень, уходя от очередного удара, бросил быстрый взгляд вниз - туда, где только что был Тёрн. Бескрылого не было. Птица и Шмель лежали мёртвые. Только чёрные корни, трупы и темнота.

Он что-то крикнул - яростное, отчаянное, - но ответа не получил. Слепой снова атаковал, и Сирень, отбиваясь, стиснул зубы. Он не знал, куда делся Тёрн. Не знал, бросил ли тот его или пошёл вперёд один. Но сейчас у него не было времени думать. Он уклонялся от корней, рубил нити, шаг за шагом продвигаясь ближе к твари. Туда, где в груди Слепого, среди сплетения чёрных отростков, должно было быть сердце. И он стремился к нему.

Тёрн замер.

Перед ним возвышался кокон из корней - огромный, уходящий в самое небо, закрывающий горизонт. Он был сплетён из тысяч, десятков тысяч чёрных, блестящих отростков, которые переплетались, срастались, дышали. Это был не просто купол - это был собор. Храм голода. Сердце Глубинного Дола.

Корни шевелились. Медленно, тягуче, как змеи, пробуждающиеся от долгого сна. Они не нападали - они расступались. Перед Тёрном открывался коридор - тёмный, влажный, пахнущий древней землёй и чем-то сладковатым. Словно само Древо приглашало его войти.

Он слышал её голос. Не снаружи - внутри. В метке, в сердце, в самой глубине сознания. «Ты пришёл. Ты вернулся. Ты дома». Голос не был угрожающим. Он был тёплым. Почти нежным. Как мать, зовущая ребёнка.

Тёрн достал чёрные мечи - те самые, что подарил ему Сказочник, те самые, что прошли с ним через Землю Воров, через подвал, через замок, через битву у болот. Он посмотрел на них. Потом вонзил оба в землю у входа. Лезвия вошли глубоко, рукояти дрогнули и замерли. Они были ему больше не нужны. Здесь он не будет сражаться. Здесь он будет собой.

Он пошёл вперёд. Уверенно. Спокойно. Босые ноги ступали по холодной, гнилой земле, и каждый шаг отдавался в корнях дрожью. Древо чувствовало его. Оно видело его глазами - и он видел глазами Древа. Их связь, зародившаяся от случайного удара нити, теперь была полной. Они были едины.

Коридор привёл его в центр. Под куполом, в самом сердце кокона, висело тело. Не Ведьмы - фавна. Того самого. Маленького, светлого, с едва пробивающимися рожками. Он висел в воздухе, подвешенный на корнях, которые прорастали сквозь него. Из глаз. Изо рта. Из пореза на шее. Его кожа была серой, иссохшей, но черты лица ещё сохранились - детские, невинные, навеки застывшие в последнем мгновении удивления и боли.

Запах смерти был повсюду. Густой, сладковатый, тошнотворный. Он пропитывал воздух, землю, корни. Но Тёрн не чувствовал отвращения. Он чувствовал... покой. Словно всё, что он когда-либо искал, было здесь. Словно он наконец перестал бежать. Словно он пришёл домой.

Он протянул руку и мягко коснулся ближайшего корня. Холод. Древний, глубокий, как сама земля. Но под этим холодом он почувствовал ответ - слабую, едва уловимую пульсацию. Его магия отзывалась. Его метка пела в унисон с корнями. Они узнавали друг друга.

- Я чувствую твою боль, Паа́ль, - произнёс он тихо, и голос его звучал иначе, чем прежде. Глубже. Спокойнее. Словно он говорил не один. - Но я не хочу, чтобы ты носило имя труса, который сдох сотни лет назад. Паа́ль - это прошлое. Паа́ль - это слабость. А мы - будущее. Мы с тобой. Мы едины.

Корни вокруг него дрогнули. Серебряные нити, тонкие и нежные, начали прорастать из них - не хищные, не голодные, а почти ласковые. Они тянулись к нему, как стебли к солнцу.

- Позволь мне стать твоим. Стать моим. - Он сделал шаг вперёд, в саму гущу корней. - Я буду твоим не через поколения. Не через бутоны. Не через память. Я буду твоим сейчас. Мы лучше, чем они. Мы сильнее всех, кто жил до нас. Мы - единое целое.

Древо отвечало. Не голосом - движением. Корни расступились, и серебряные нити обвили его. Они проникали ему в спину, туда, где когда-то были крылья, где теперь остались только уродливые обломки хитина.

И началась боль.

Адская, невыносимая, разрывающая. Нити входили в его плоть, в кости, в самую душу, и каждая из них несла с собой не только магию Древа - но и его голод. Его века одиночества. Его гнев. Тёрн чувствовал, как тьма заливает его изнутри, как она выжигает всё человеческое, всё фейское, всё, что было им. Его тело выгнулось дугой. Рот открылся в беззвучном крике. Но он не издал ни звука. Он подавил агонию. Сжал зубы так, что челюсти хрустнули. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. И выдержал.

Когда нити закончили свой путь, когда они вплелись в его кости и замерли, он всё ещё стоял. Его дыхание было рваным, по лицу тёк пот, но он стоял. И где-то глубоко внутри, под слоями боли, рождалось что-то новое. Сила. Единство. Покой.

- Теперь ты - Древо Тёрна, - прошептал он, и голос его был хриплым, но твёрдым. - А я - твой Хранитель. И наша реальность, наши сны - едины. Навеки.

Корни сомкнулись вокруг него. Серебряные нити вплелись в его плоть, в его кости, в его душу. И Тёрн, бескрылый изгой, тот, кого называли калекой и никем, стал чем-то большим.

-

Битва текла, как река - непредсказуемо, извилисто, меняя русло каждое мгновение. Еэль, Ландыш и Ромария, сами того не ведая, оказались у края поляны, которая когда-то была сердцем их мира.

Древо Ду.

Оно стояло перед ними - чёрное, обугленное, мёртвое. Его ствол, расколотый молнией или огнём, тянулся к небу, как сломанный палец. Ветви, лишённые листвы, скорчились в агонии. Корни, когда-то уходившие глубоко в землю, теперь торчали наружу - сухие, ломкие. Пепла уже не было - его смыло дождями, развеяло ветрами. Но память осталась. Тяжёлая. Густая. Она висела в воздухе, и каждый из троих чувствовал её.

Еэль не смотрела на Древо. Она смотрела на Слепого, что наступал на неё, размахивая нитями. Его пальцы, вывернутые и длинные, тянулись к её горлу. Она уклонилась, нырнула под ними и рубанула мечом. Пальцы отлетели в сторону - один, два, три, - и нити, лишённые источника, истаяли дымом. Слепой замер на мгновение, дезориентированный.

Рыцарь, оказавшийся рядом, увидел это. Тяжёлый, в помятых доспехах, с гербом короны на груди, он шагнул вперёд и обрушил меч на шею твари. Голова Слепого покатилась по земле. Рыцарь выпрямился, тяжело дыша.

И тогда второй Слепой атаковал его со спины.

Он прыгнул - неестественно, по-звериному, - вцепился в плечи рыцаря и сорвал с него шлем. Тот закричал, попытался сбросить тварь, но было поздно. Серебряные нити метнулись в его открытый рот, в горло, в глаза. Рыцарь захрипел, его тело выгнулось, и через мгновение он рухнул на землю - мёртвый, пустой.

Еэль вскрикнула и бросилась на второго Слепого, но он уже отступал, теряясь среди деревьев.

Ромария и Ландыш в это время сражались с третьим. Ландыш отвлекал, кружа перед лицом твари, а Ромария заходила сбоку с мечом - тем самым, что подобрала у болот. Но она не была воином. Она была слишком медленной. Слепой развернулся и ударил её - не нитью, а просто телом, всей своей массой. Ромария отлетела назад и рухнула на землю. Меч выпал из её рук и звякнул о камень. Она лежала, оглушённая, и над ней возвышалось мёртвое Древо Ду - чёрное, безмолвное, но словно наблюдающее.

А Слепой уже шёл к ней.

Ландыш, увидев, как Ромария падает, а Слепой идёт к ней, не думал. Его прозрачные крылья взметнулись, и он рванулся вперёд - наискось, снизу вверх, целя мечом в лицо твари. Лезвие вошло глубоко, рассекая бинты и плоть, оставляя рваную рану от виска до подбородка. Слепой пошатнулся, но не упал. Его рука метнулась вперёд быстрее, чем Ландыш успел уйти, и схватила его за ногу.

Удар об дерево. Первый - спиной о чёрную кору, так что воздух вышибло из лёгких. Второй - головой, и перед глазами вспыхнули белые круги. Ландыш обмяк, его меч выпал из пальцев. А из разрезанного лица Слепого уже тянулись нити - не из пальцев, а прямо из раны, тонкие, серебряные, голодные. Они ощупывали воздух, находя беспомощную жертву.

И тогда Еэль достигла их.

Она не кричала. Она не предупреждала. Она просто обрушилась на тварь, как шторм. Первый удар отсёк руку, державшую Ландыша, - кисть с глухим стуком упала на землю, и нити в ней погасли. Второй удар рассёк плечо. Третий - грудь. Она рубила яростно, бешено, не считая ударов. Её меч из лесного камня мелькал, как молния, и с каждым взмахом Слепой терял части себя - пальцы, кожу, бинты, плоть. Она не останавливалась, пока тварь не рухнула на землю, изрубленная до неузнаваемости.

Ландыш упал рядом.

Ромария лежала у корней Древа Ду. Голова гудела, в глазах расплывались тёмные круги. Она коснулась пальцами виска и почувствовала влажное, тёплое. Кровь. Её кровь. Где-то далеко, на грани сознания, слышались крики битвы, звон металла, голоса. Но всё это отступало, становилось тише, размывалось.

И тогда она услышала голос. Не Ведьмы - другой. Спокойный, знакомый, родной. Голос Ду.

- Борись, Ромария. Ты избрана не просто так. Ты - последняя нить. Не рвись. Держись. Ещё не всё потеряно. Ещё не всё кончено.

Она открыла глаза. Над ней возвышалось мёртвое Древо. Но где-то там, в его корнях, она почувствовала слабую, едва заметную пульсацию. Жизнь. Или память о жизни. Или обещание. Она не знала. Но она услышала.

Ромария поднялась. Голова всё ещё кружилась, кровь текла по виску, но она заставила себя встать. Её пальцы нащупали меч - тот самый, что она подобрала у болот. Холодный. Тяжёлый. Надёжный. Она взмахнула крыльями и бросилась в бой.

Здесь, у подножия мёртвого Древа, их было только двое. Еэль и Ромария. И двое Слепых, что надвигались на них - молча, неотвратимо, как сама смерть.

Каждая взяла на себя по одному.

Ромария была смела, но не умела. Она била - отчаянно, неуклюже, - и её удары достигали цели, но не убивали. Слепой наступал, его нити хлестали по воздуху, и она едва успевала уклоняться. Она не была воином - но она была наследницей. И она не отступала.

Еэль же была ослеплена гневом. Она видела, как этот ублюдок схватил Ландыша, как бил его о дерево, как тянул к нему нити. Она видела - и теперь, когда тварь стояла перед ней, она не думала о защите. Она думала только об уничтожении.

Она влетела прямо в лицо Слепого. Её меч рассёк бинты там, где у человека должен был быть рот - чёрные слои ткани поддались, открывая влажную, гниющую плоть под ними. Еэль не остановилась. Она протиснулась внутрь - в саму пасть твари, в её голову, - и начала рубить. Изнутри. Череп трещал, кости ломались, нити, растущие из мозга, рвались и истаяли. Слепой задрожал, захрипел, и рухнул - мёртвый, пустой. Еэль выбралась наружу, вся в чёрной крови и ошмётках плоти, тяжело дыша.

Ромария видела это. И когда её Слепой схватил её за волосы - длинные, золотые, те самые, что когда-то сияли на ветвях Древа, - она не думала ни секунды. Она взмахнула мечом и отрезала их. Золотые пряди рассыпались по ветру, а она, освобождённая, бросилась вперёд. В лицо твари. Внутрь. И последовала примеру Еэль.

Когда последний Слепой рухнул, они стояли вдвоём над телами врагов. Яростные. Окровавленные. Живые.

Ромария подняла голову. Её короткие, неровно обрезанные волосы развевались на ветру.

Еэль рухнула на колени рядом с Ландышем. Он лежал на земле, у подножия чёрного Древа, и его глаза были закрыты. С губ стекала тонкая струйка серебристой крови, смешиваясь с пеплом. Он не двигался.

- Нет... нет... Эй! Очнись!

Она схватила его за плечи, прижала к груди, баюкая, как ребёнка. Его тело было тёплым, но сердце... она не слышала его сердца. Её руки дрожали, её голос срывался. Она, первая женщина-страж, лидер выживших, та, кто вела их через ад, сейчас была просто феей, которая теряла того, кого любила.

- Пожалуйста... Только не ты... Только не умирай...

Она подняла глаза на Ромарию. В них стояли слёзы - не ярости, не гнева, а чистого, беспомощного отчаяния.

- Я не чувствую его сердца...

Ромария опустилась рядом. Она не стала касаться Ландыша - Еэль не дала бы. Вместо этого она опустила руки глубоко в пепел, туда, где когда-то были корни Древа Ду. Закрыла глаза. И почувствовала.

Не смерть. Не пустоту. Что-то иное. Слабое, далёкое, как эхо. Образы - рваные, неясные: зелёный свет, журчание сока, древняя песня.

Она открыла глаза. В них горела решимость.

- Зови рыцарей! Всех, кого можешь! Быстро!

Еэль не поняла, но спорить не стала. Она взлетела и исчезла за деревьями. Ромария же начала копать. Голыми руками. Прямо в пепле. Прямо в грязи. Её пальцы скребли землю, ломали ногти, но она не останавливалась.

Когда Еэль вернулась, с ней были рыцари - те, кто уцелел после битвы. Сэр Годрик, тяжело дыша, шагал впереди. За ним - ещё несколько, с окровавленными мечами и усталыми лицами. Феи, летевшие рядом, замерли, увидев Ромарию - её короткие, неровно обрезанные волосы, её перепачканное пеплом лицо, её горящие глаза.

- Копайте! - приказала она, и голос её звенел, как сталь. - Здесь. Под Древом. Быстро!

Рыцари переглянулись, но подчинились. Лопаты у них не было, но были мечи, были руки, была воля. Они начали копать - прямо у корней мёртвого Древа, там, где Ромария чувствовала жизнь. Еэль опустилась рядом и начала копать. Она не понимала, что происходит. Но она верила.

Ромария копала, не чувствуя боли в стёртых пальцах. Пепел под ногтями, грязь на лице, короткие пряди волос, падающие на глаза - она не замечала ничего. Её разум был далеко - в прошлом, в детстве, в том дне, который она никогда не забывала.

Она вспоминала. Ду, старый и зелёный, склонился над телом маленького серого фея с оторванными крыльями. Тёрн тогда был при смерти - кровь, сломанные кости, рваные раны. Все говорили: не выживет. Но Ду не слушал. Он положил руки на грудь мальчика, закрыл глаза, и Ромария увидела, как от его пальцев потёк свет - не яркий, а мягкий, зеленоватый, как мох, как листва, как сама жизнь. Свет Древа. Его магия. Его любовь.

Она не знала, как это делать. Она не была Хранителем - не успела им стать. Она не знала, живо ли Древо под слоем пепла и земли, или это всё лишь бред от удара головой. Но у неё не было ничего, кроме веры. И сейчас этой веры должно было хватить.

Лезвие меча ударилось о что-то твёрдое. Рыцарь остановился, отгрёб пепел в сторону. Под ним, глубоко в земле, обнажился корень. Не чёрный, не гнилой - тёмно-коричневый, с прожилками, которые слабо, едва заметно, светились зеленоватым светом.

Ромария спустилась в яму. Опустилась на колени перед корнем. Протянула дрожащую руку и коснулась его.

Тишина. Ничего.

А потом - пульс. Слабый, далёкий, как сердцебиение ребёнка во чреве матери. Но он был. Древо Ду было живо. Спало. Ждало.

Ромария закрыла глаза. Из её пальцев, из самой глубины её существа, потёк свет - не яркий, не ослепительный, а мягкий, зеленоватый. Такой же, как тогда у Ду. Свет Древа. Её свет. Она не знала, хватит ли этого. Но она отдавала всё, что у неё было.

Она протянула вторую руку, и Еэль, поняв без слов, поднесла Ландыша ближе. Ромария стала мостом - между древней магией, спящей в корнях, и угасающей жизнью феи-целителя. Она закрыла глаза и нырнула в эту связь, как в тёмную воду. Она чувствовала раны Ландыша - не кожей, а сердцем. Чувствовала, где сломаны кости, где порваны сосуды, где жизнь почти покинула его. Она искала его ритм - слабый, прерывистый, - и когда нашла, направила в него магию Древа. Не свою. Ту, что просыпалась в корнях.

Ландыш выдохнул. Грудь поднялась - раз, другой. Веки дрогнули. Еэль прикрыла рот ладонью, не в силах поверить. А когда он открыл глаза - те самые, прозрачные и тёплые, - она склонилась и поцеловала его в губы. Нежно. Отчаянно. Он даже не успел ничего понять, но его пальцы сами коснулись её щеки, и он ответил на поцелуй - слабо, но осознанно.

Ромария же всё ещё была внутри. Магия Древа текла сквозь неё, и перед её внутренним взором проносились образы - не её, чужие. Память Древа. Тысячи фей, рождённых в бутонах. Тысячи имён, ушедших в корни. И среди этого потока - силуэт. Зелёный свет, собравшийся в знакомую фигуру. Ду. Он стоял перед ней - не старый, не израненный, а такой, каким она помнила его в детстве. И он улыбался.

- Ты справилась, - сказал он без слов, без голоса, но она услышала. - Теперь это твоё Древо. Древо Ромарии. Береги его.

Свет дрогнул и начал рассеиваться. Ду прощался. Не навсегда - он оставался в корнях, в памяти, в каждой клетке оживающего Древа. Но его время как Хранителя закончилось. Теперь была она.

Ромария открыла глаза. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с пеплом. Она не знала, сколько времени прошло. Не знала, что будет дальше. Но она знала одно: Древо живо. И она - его Хранитель.