Зависимость [harry styles], [andy biersack]

Апрель,
2025.

Время: 12:15am

Сейчас тёмная ночь, шум за окном редкий, многие уже отдыхают дома и улицы полупустые. Внутри квартиры — полумрак, запах антисептика и приглушенный свет от светильника.

Гарри сидит на краю кровати, кровь ещё проступает из рассечённой брови. Синие и пурпурные следы боя расползлись по его веку, скулам. Я сижу рядом, наши бедра соприкасаются, а рядом разложена аптечка. Мои пальцы дрожат, но я стараюсь не показывать этого. Мужчина следит за каждым движением, оставаясь странно тихим.

Я аккуратно приложила ватный диск с предварительно пропитанным хлоргексидином  к рассечению, чтобы продезинфицировать. Сосредоточенно обрабатываю рану, в то время как Гарри морщится — не столько от боли, сколько от самого факта, что кто-то касается его таким образом. Он не привык, он не знает как это, когда кто-то заботится о нём.

— Больно? — тихо спрашиваю, устанавливая зрительный контакт между нами.

Он усмехается:
— Нет. Просто... не привык, что кто-то делает это не ради денег.

Я не ответила, лишь взяла пластырь стяжку, сняла защитную плёнку и с предельной точностью наклеила на рассечение. Это поможет ему восстановиться. После продолжила аккуратно стирать кровь с лица и тела, пока мои пальцы не стали в алых пятнах.

Он же сидел молча, наблюдая, как она работает — сосредоточенно, бережно, будто спасает не кожу, а душу.

Когда я закончила, тишина стала почти осязаемой. Убрала аптечку на полочку в шкафу, но осталась стоять рядом с ним.

— Ты даже когда молчишь, кажешься тем, кто сейчас взорвется.

— Потому что я не умею быть тихим. Тишина для меня — как ринг без соперника.

— А может, тебе просто страшно остаться с самим собой? — спросила, не дожидаясь ответа, и уже собиралась уйти, оставив его отдохнуть.

— Может быть. Но сейчас страшнее, что ты видишь меня таким.

Гарри поднялся с постели, моментально возвысившись над девушкой из-за большой разницы в росте. Воздух между ними стал плотным, будто комната вдруг наполнилась невидимой тяжестью. Эмили стояла рядом — близко, настолько, что он чувствовал запах её кожи, лёгкий, слегка сладковатый, молочный, как память о нежности, которую он давно не позволял себе чувствовать.

Он поймал себя на том, что стал дышать чуть глубже, чем нужно. Её плечо едва касалось его обнаженной груди — случайно, но этого было достаточно, чтобы мир сузился до точки между ними.

Она подняла глаза, и в этом коротком взгляде было всё: усталость, доверие, что-то похожее на страх и то, что они оба не осмеливались признать.
Он хотел отступить, но не смог — словно воздух между ними стал густым, вязким, сладковатым, как тот самый запах, который невозможно забыть.

Она убрала прядь волос с лица, но рука чуть дрогнула, и Гарри перехватил её запястье.
Не сильно — просто, чтобы остановить это движение. Их пальцы встретились, и оба сразу замерли, чувствуя тепло друг друга.

— Тебе нужно отдохнуть, — мой голос дрогнул и я нехотя убрала свою руку.

— А если я не умею отдыхать? — прошептал Стайлс, глядя прямо в мои глаза. Взгляд — острый, тёмный, будто хотел пробиться сквозь кожу, добраться глубже. Мир сжался до его облика, до дыхания, до этой минуты.

Он потянул меня за запястье — не грубо, но так, что сопротивляться не имело смысла.
Я почувствовала, как кровать чуть прогнулась под нашим весом, когда мы снова сели рядом. Ткань простыни холодила кожу, воздух между нами стал плотным, наполненным его запахом — терпким, тяжёлым, знакомым.

— Останься сегодня со мной, здесь, — сказал он. Не просьба — приказ, который звучал слишком тихо, чтобы быть угрозой, и слишком честно, чтобы от него уйти.

Где-то на улице проехала машина, её фары скользнули по стенам, на мгновение осветив их лица. Гарри перевёл дыхание — глубоко, будто учился этому заново. Он впервые за долгое время позволил себе просто сидеть — без боя, без злости, без кокса.

Я не ответила. Просто осталась.

И тогда он сделал то, что для него было важнее любого удара — он лёг на спину, оставляя мне место рядом, и закрыл глаза. Позволил себе не защищаться, а действительно расслабиться.

На миг я ощутила, как его рука скользнула по простыне, почти касаясь моей. Не касаясь — почти.
И этого почти оказалось достаточно, чтобы ночь для меня стала бесконечной.

Свет пробивался сквозь тяжёлые шторы, как будто сам боялся разрушить хрупкое равновесие этой ночи. Воздух был неподвижным, пропитанным теплом и тенью.

Гарри спал. Его дыхание — ровное и глубокое. Рука лежала рядом, на расстоянии, в котором всё ещё чувствовалась власть.

Я лежала, глядя в потолок, и не знала, где граница между покоем и усталостью. В груди было тихо — слишком тихо, чтобы это было просто отдыхом.
Запах ночи ещё держался на простыне: его кожа, металл, слабый привкус чего-то горького, что всегда остаётся после того, кто слишком долго сдерживал себя.

Он чуть пошевелился, и я на миг подумала, что проснётся. Но нет.
Его рука всё же нашла мою талию — неуверенно, будто случайно.
И этот простой жест разорвал в груди что-то тонкое, давно забытое.

Я закрыла глаза. Не потому что хотела спать — просто не могла смотреть, как в утреннем свете он выглядит почти мирным. Почти — но не совсем.

Он проснулся, когда свет стал чуть ярче.
Сначала — лёгкое движение плеч, тихий выдох, будто тело само вспомнило о боли.
Я повернулась — и он уже смотрел на меня. Глаза были затуманены сном и чем-то ещё — тем, что делает утро опасным.

На его скуле — синяк, густой, почти фиолетовый. На брови — тонкая трещина, ещё влажная от крови. Но всё это не уродовало его, наоборот — делало слишком настоящим. Живым, сильным, почти диким.

Я потянулась пальцами, не касаясь — просто провести воздухом вдоль линии его лица.
Он чуть прищурился, уголок рта дрогнул — то ли от боли, то ли от того, что я позволила себе это.

— Выгляжу ужасно? — хрипло спросил он, голос сорвался на последнем слове.

— Опасно, — ответила я.

И это было правдой. Не от крови, не от шрамов — от того, как в нём сочетались сила и разбитость, холод и тепло, которые хотелось тронуть, даже если обожжёт.

Он медленно сел, и простыня сползла с плеч, обнажив следы ночи и боя — синяки, ссадины, тень усталости.
Я знала: стоит дотронуться — и всё сорвётся, снова.
Но он просто взял мою руку и прижал к груди. Там, где сердце било слишком быстро для того, кто только что проснулся.

Тёмные волосы небрежно растрепанны после сна, на лице улыбка... эта хищная, чуть ленивая улыбка, в которой всегда слышался вызов.

— Не бойся, потому что кажется волнуюсь я. Пошли приводить себя в порядок, сегодня позавтракаем на пирсе.

Я хотела возразить — напомнить, что ему больно, что после ночи стоило бы хотя бы полежать спокойно, дать телу восстановиться — но он уже поднялся и протянул мне руку.
В его взгляде было всё то же: дерзость, усталость и непрошеная нежность.

— Ладно, как скажешь, — я встала следом, принимая его жест помощи и мы пошли в ванную комнату.

Пар от горячей воды уже тянулся тонкой дымкой по зеркалу, и ванная наполнилась запахом зубной пасты и мяты, которая всегда ассоциировалось с ним — с Гарри.
Он стоял у раковины, облокотившись, и смотрел на своё отражение. Синяки под глазами потемнели, следы от побоев приобрели фиолетовый оттенок, но выражение лица — всё то же, как будто ему это даже шло.

— Выглядишь так, будто подрался прошлым вечером, — ухмыльнулась я, открывая шкафчик и доставая зубную щётку.

— И выиграл, — усмехнулся он.

Я не удержалась, улыбнулась. Мы стояли рядом, плечом к плечу, чистили зубы, и в зеркале всё выглядело... почти мирно. Почти — потому что его взгляд в отражении то и дело скользил ко мне.
Не открыто, а как игра: секунду дольше, чем нужно.

— Ты пялишься, — сказала я, сплёвывая пену в раковину.

— Проверяю, не привиделось ли, что мы вместе чистим зубы и я не один в своей квартире, — спокойно ответил он.

Он взял полотенце, бросил взгляд в сторону душевой кабины и добавил:
— Я первый. Обещаю оставить тебе горячую воду.

— Великодушно.

Мужские пальцы потянули серые пижамные штаны вниз и я быстро отвернулась, закрывая ладошками глаза, когда осознала, что сейчас будет происходить. Хоть какое его тело не было горячим, я еще не готова была увидеть его обнаженным. За спиной услышала смешок, шорох и часть одежды прилетела на столешницу рядом со мной.

— Я не стесняюсь, можешь смотреть, — он усмехнулся, проходя мимо, чтобы взять полотенце и, будто случайно, коснулся плечом моего. От этого лёгкого касания по коже пробежал ток.

Спустя пару движений за дверцей душа послышался шум воды, приглушённое дыхание, и что-то внутри сжалось — оттого, что он был рядом, но недосягаем.

Через несколько минут он вышел, и пар всё ещё клубился вокруг него, медленно оседая на коже. Вода стекала по загорелому телу, по рельефу живота, по линиям, прорезанным светом и тенью, и сразу впитывалась полотенцем обернутым вокруг бёдер. Белая ткань плотно прилегала, подчеркивая всё его достоинство внушающих размеров.

Я неконтролируемо облизала губы, не в силах отвести взгляд от этого божества передо мной. В нём не было ни грамма смущения — только будоражащие и странное, почти гипнотическое притяжение.

Его кожа выглядела тёплой, почти бронзовой, влажный блеск делал каждое движение опасно завораживающим. Мышцы под ней двигались плавно, будто живая сталь. Даже не смотря на следы от побоев, его тело выглядело просто неимоверно, как у чертова бога.

Тело сплошь покрывали татуировки: чернильные линии, острые, как лезвия, и символы, в которых дышала тьма. Они будто ожили — змеи на боках около паховой зоны извивались при каждом вдохе, паук у низа живота мерцал каплей воды, словно собирался сползти ниже. На груди — тёмные символы и снова ползущие змеи. На бицепсе — лик Аида: суровое лицо бога подземного мира, холодное и безжалостное, как сам Гарри в бою.

Стайлс заметил мой взгляд. Не сразу — сначала просто поднял голову, вытирая ладонью капли с груди, и только потом, почувствовав тишину, посмотрел прямо на меня.

Я замерла. Казалось, воздух между нами стал плотным, вязким, как тёплый пар, что всё ещё поднимался от его кожи. Взгляд Гарри был спокойным, но в нём скрывалось что-то хищное, выжидающее — не угроза, а сила, от которой хотелось отвести глаза, но невозможно было.

Он сделал шаг ко мне. Никаких слов — только влажный звук следов об плитку, всё остальное будто исчезло. Я поймала себя на том, что дышу чаще. Хотела что-то сказать — что угодно, — но слова предательски застряли в горле.

Гарри остановился рядом. Его рука коснулась полотенца на бёдрах — не моей кожи, а ткани, но этого движения хватило, чтобы внутри всё сжалось. Он усмехнулся уголком губ — коротко, почти незаметно, — и прошёл мимо, оставив за собой запах парфюмированного геля с пряными нотками, и чего-то опасного.

Он протянул мне полотенце:
— Твоя очередь, медсестра, раздевайся.

Я взяла ткань из его рук — пальцы чуть задели его горячую кожу, и этого касания хватило, чтобы снова потерять равновесие, хоть на секунду.

Выдохнула, лишь когда дверь за ним закрылась. И только тогда я поняла, что всё это время стояла, не мигая.

Пар покрыл уже всю площадь зеркала, когда я вышла из душа. Воздух в ванной был тёплым и плотным, пропитанным запахом парфюмированного геля. Я вытерлась полотенцем, обматывая его вокруг тела. Затем высушила волосы феном, что привезла с собой.

Когда я вышла, Гарри уже был на кухне полностью одетый в тёплый спортивный костюм тёмно-серого цвета из под которого выглядывала белая футболка. На столе — две чашки кофе, пар тонкими нитями тянулся вверх, как утренний дым.
Он выглядел иначе, чем ночью: живее, собраннее, и всё так же слишком уверенно для человека, у которого под глазами — следы тяжёлого вечера.

— Я предпочитаю не давать синякам времени привыкнуть ко мне, — сказал он. — Так что выпьем сейчас кофе и поедем... — он запнулся, глядя на часы, которые показывали уже полдень. — прихватим обед в Чайнатаун, а после обедать на Пирс 35. Там красиво.

Я взяла чашку, пробуя свежезавареный кофе.
Он посмотрел на меня поверх пара, его глаза блестели — дерзкие, живые. Я сделала глоток кофе — горький, горячий, резкий, как он сам.
И, не глядя прямо, ответила:
— Ладно, поехали. Мне нравится китайская кухня, а если еще платишь ты, то я всеми руками за.

Город встретил нас ветром с реки — прохладным, резким, пахнущим солью и металлом. Утро здесь было другим: не тихим, как в квартирах, а шумным, хриплым, живым, как будто Нью-Йорк сам дышал рядом. Где-то гудели паромы, над водой скользили чайки, а вдоль пирса тянулся запах кофе, свежей выпечки и бензина.

Гарри шёл впереди, руки в карманах, шаг быстрый, чуть небрежный. Казалось, боль в теле его больше не беспокоит — он снова в своей стихии: резкий, опасный и почти неуловимо привлекательный. Толпа, шум, запахи — всё это будто питало его, как электричество.

— Знаешь, что мне нравится в таких местах? — спросил он, оборачиваясь через плечо. — Здесь никому нет до тебя дела. Никто не задаёт лишних вопросов. Только шум, ветер, и ты.

— И река? — уточнила я, прищурившись от солнца.

— Да, и река. 

Мы шли в сторону маленькой забегаловки, где пахло жареным мясом, имбирём и соевым соусом. Я вдохнула аромат поглубже, чувствуя, что в животе всё скрутилось от голода. Гарри заказал два обеда на вынос: рис с овощами, курица в кисло-сладком соусе и пара упаковок димсамов, всё в маленьких картонных коробках с азиатским оформлением. Я же несла картонную подставку с двумя зелеными чаями.

Мы вернулись на пирс и сели на деревянные стулья, ставя коробки на широкие перила, которые спокойно заменяли стол. Ветер слегка трепал волосы, вода лениво билась о сваи, а город вокруг гудел и жил. Гарри развернул палочки, но на секунду завис, глядя на меня с той самой хищной улыбкой.

— Знаешь, — сказал он, откусывая кусочек курицы, — я могу есть даже на улице и всё равно выглядеть идеально.

— Конечно, — ответила я с иронией, — весь Нью-Йорк должен завидовать твоей харизме.

— Завидовать или бояться? — усмехнулся он, почти шёпотом, и в его взгляде мелькнуло что-то вызывающее.

Мы ели и смеялись, но каждый звук на пирсе терялся, смешиваясь во что-то единое. Ветер с реки дул в лицо, волосы путались, коробки слегка дребезжали на перилах.

После еды Гарри встал первым.
— Пошли, — сказал он, протягивая мне руку, — город не ждёт.

Мы шли вдоль пирса, и шум города накатывал волнами: отдалённый рев машин, крики чаек, редкие шаги прохожих. Гарри шёл рядом, руки в карманах, плечи слегка наклонены, но глаза — острые и живые, постоянно скользящие ко мне.

— Эмили, — обратился он, когда я остановилась посмотреть на рябь воды, — Хотел сказать спасибо за вчерашнее.

Я обернулась, застигнутая врасплох. Гарри никогда не благодарил. Не так. Не напрямую. Я помню это с прошлого раза.

Он стоял чуть поодаль. Его взгляд — тот самый, прямой, цепкий — теперь скользнул мимо меня, упёрся куда-то в блеск воды. Будто признаться было проще рябящему отражению, чем живому человеку перед ним.

Гарри, который мог с лёгкостью перешагнуть через боль, через гнев, через риск — споткнулся о благодарность. И всё же сказал её.

Я чувствовала, как где-то под рёбрами разливается тепло — неожиданное, мягкое, почти болезненное. Вчерашний вечер был тяжёлым для нас обоих, но я думала, он воспримет всё как должное, как всегда. Что его закрытость поглотит случившееся, оставив после только сухой факт.

Но сегодня... он выглядел так, будто открыл дверь, которую обычно держал запертой на все замки.

— Гарри... — только и смогла выдохнуть я.

Он поднял глаза. И в них — непривычная уязвимость, тонкая, как трещина в стекле, но от того ещё более пугающая.

— Просто... хотел, чтобы ты знала, — сказал он и отвёл взгляд, будто спешно закрывая эту трещину, — и это не прошло незамеченным.

Именно в этой неуклюжей благодарности было больше искренности, чем в любых его резких, уверенных словах до этого.

Мы гуляли, он периодически дразнил меня, слегка касаясь моей руки или плеча, так, чтобы я это ощущала, но не могла сказать, что произошло. Его смех перекрывал шум города, и на мгновение казалось, что вокруг нет никого — только мы и ритм Нью-Йорка.

Гарри замедлил шаг у одного из ограждений пирса, когда раздался звук оповещения в его мобильном.

Он посмотрел на экран и хмыкнул:
— Зейн, — коротко бросил он, будто этого имени было достаточно, чтобы объяснить всё.

Я подняла взгляд, уловив перемену в его голосе.

— Что-то случилось?
Гарри не сразу ответил. Прочитал сообщение ещё раз, сжал челюсть. Потом сунул телефон в карман.

— Вчерашние, — сказал он тихо. — Похоже, они уже начали шевелиться.

Эти слова повисли между нами, смешавшись с солёным запахом залива и далёким криком чаек. Я почувствовала, как внутри всё сжалось, будто волна накатило что-то холодное и неизбежное.

— Он написал, что нам нужно встретиться, — продолжил Гарри. — Прямо сейчас.

— Нам? — уточнила я.

Гарри кивнул:
— Это касается тебя тоже.

Он взял меня за руку — крепко, но не грубо — и повёл к стоянке. Я чувствовала, как напряжены его пальцы, как он мысленно уже не здесь, а там, где его друг Зейн столкнулся с «предупреждением» от Верхнего Ист-Сайда.

— Пристегивайся, — сказал он, глядя на меня через зеркало заднего вида, — и держись крепче.

Мы ехали почти молча. Лёгкий шум машин смешивался с гулом в моей голове. Я украдкой смотрела на Гарри: как он сжимает руль, как в его взгляде то вспыхивает злость, то гаснет, уступая место холодному расчёту.

— Думаешь, они действительно... — неуверенно начала я.

— Да. — Он перебил сразу. — Если Зейн пишет такое — значит, всё серьёзно.

Я проглотила ком, что встал в горле. Вчерашняя драка казалась просто вспышкой эмоций. Сейчас — это было продолжение войны районов, в которую я оказалась втянута. Ещё одной проблемой больше, но кажется, сейчас я уже не была одна.

Когда мы подъехали к дому Зейна, дверь подъезда уже была приоткрыта — как будто тот ждал нас, вслушиваясь в каждый звук.

Гарри заглушил двигатель и повернулся ко мне:
— Держись рядом, ладно?

Я кивнула.

Мы вышли из машины, и ветер сразу плеснул нам в лица. Гарри шёл впереди, я — на шаг позади, чувствуя, как темнеет внутри от предчувствия.

На третьем этаже, у двери Зейна, стоял сам Зейн — бледный, с напряжённым лицом. Он бросил взгляд вниз по лестнице, потом на нас.

— Хорошо, что быстро приехали, — сказал он тихо. — Нам надо поговорить. И вам лучше это услышать вместе.

В этот самый момент я увидела за его спиной дверь со свежей, грубой царапиной — стрелой вверх, символом Верхнего Ист-Сайда.

И холод по коже стал ещё сильнее.