Глава 63 - Тишина перед собственным штормом
Киара сидела на полу своей комнаты, облокотившись спиной на край кровати.
Ноги были прижаты к груди, на коленях лежал телефон, а тёмное окно отражало её так же тихо, как и комнату.
Лондон уже стемнел, а она всё листала ленту Instagram, будто пытаясь поймать ощущение контроля, хотя знала, что это худший способ его найти.
Пальцы автоматически пролистывали фотографии: кадры с тренировок, фан-аккаунты, нарезки её программ, отрывки пресс-конференций.
Комментарии мелькали перед глазами быстро, похвала, сердечки, смайлики. Она хорошо знала этот ритм: десять добрых комментариев, один хлёсткий. Ещё пятнадцать тёплых и два язвительных.
Она давно привыкла к этой формуле.
По возвращению с тренировки, Киара впала в уныние, может, потому что впереди Gran Premio d'Italia это третий этап Гран-при или потому, что Будапешт всё ещё отдавался в ней эхом, то падение с Лутца и другие помарки.
Она открыла YouTube. Нашла свой прокат в Будапеште.
Видео загрузилось и она машинально включила звук тише.
Комментаторы говорили о ней восторженно, уверенно, как о спортсменке, у которой не может быть провалов.
И всё же прокат был неидеальный.
Она видела это. Чувствовала это заново.
Но ещё больнее были комментарии под видео.
«Кажется, Киара начинает выдыхаться...»
«Выдержит ли она ещё год до Олимпиады?»
«Три года без поражений, значит выгорела, как и все.»
«Красивая, сильная, но такое редко держится долго.»
«Синдром чемпионки: получила всё, и теперь начинается спад.»
Она моргнула, словно слова ударили слишком резко.
Дальше хуже:
«Дойдёт ли она до Олимпиады 2030?»
«Если она уже давит себя, что будет через год?»
«История повторяется, очередная фигуристка, которая продержалась всего три сезона.»
Киара задержала дыхание и почувствовала, как в области груди что-то сжимается.
Она провела устало рукой по лицу, не понимая, как она оказалась в таком положении, когда начинает сомневаться в себе.
Она не была человеком, который отвечает на комментарии.
Она выросла в спорте, где одно правило учат раньше других: не смотри, не слушай, не принимай.
Она перемотала на момент своего падения.
Тот самый лутц.
Она смотрела, как её тело зависает в воздухе, как нарушается ось, как лёд приближается быстрее, чем она думает, как конёк скользит вперёд и она падает на бок.
Внутри что-то перевернулось.
«Олимпийский прокат, покажите олимпийский прокат!»
Слова того фотографа снова всплыли слишком ясно.
Она остановила видео.
— Я не думала про Олимпиаду, — прошептала она в пустую комнату.
Так странно это звучало.
Для фигуристов Олимпиада это центр мира, но для Киары...
Это было чем-то далёким.
Чужим.
Она жила моментами.
Программами. Процессом.
Она никогда не строила карьеру вокруг одной точки, но теперь точка сама начинала приближаться к ней.
И с ней приближались ожидания.
Она снова взглянула на экран.
Комментарий мигнул перед глазами:
«Если она сейчас ломается из-за пустяка, что будет под давлением Олимпиады?»
Киара выключила телефон.
Слишком резко, будто обожглась.
Он отлетел на кровать, она глубоко вдохнула, опуская голову на колени.
— Я не ломаюсь... — тихо сказала она себе.
Но голос прозвучал неуверенно.
Завтра у Киары встреча с тренерами.
Начало подготовки к Gran Premio d'Italia.
Это был важный этап, третий тур Гран-при, и Киаре нужен был сильный прокат, чтобы закрепить позиции перед финалом гран-при.
Она поднялась и подошла к окну.
Киара коснулась стекла ладонью.
— Что мне делать дальше? — спросила она отражение.
Вопросов стало слишком много для одной головы.
Но она знала одно, что к утру она соберётся.
Она всегда собиралась.
***
Утро пришло холодное, прозрачное.
Киара завязала волосы в строгий хвост и поехала в академию.
Хартманн уже ждала её у стеклянных дверей.
— Выглядишь серьёзной, как настроение?— заметила она.
— Всё в порядке, — коротко ответила Киара.
Саймон Холден стоял чуть позади.
Внимательный взгляд. Сдержанный, но чтящий её состояние лучше, чем она сама.
— Сегодня начинаем сбор, — сказал он. — Режим обычный.
Киара кивнула на автомате.
Внутри всё ещё дрожало, едва заметно, но лёд всегда умел лечить.
Тренировочный зал.
Тренажёры блестели в утреннем свете. Киара приседала, держала планку, работала над взрывной силой. Прыжки через ступени, резина, верхняя часть тела, всё до автоматизма.
Она смотрела прямо перед собой.
Не моргала.
Работала жестко, будто желая заглушить шум мыслей.
Далее последовали прыжки.
Постоянный ритм: толчок, группировка, фиксация.
Она не падала.
Она не сбивалась.
Она отрабатывала Лутц, Флип, Сальхов до тех пор, пока тело не перестало сопротивляться.
Холден заметил, Киара сильнее обычного «уходит в работу».
Когда тренировка продолжилась на льду, они с ним стояли в центре.
Музыка к её программе звучала тихо, не на полную, чтобы прочувствовать нюансы.
Саймон Холден касался её локтей, выпрямлял линию плеч.
Киара ловила себя на том, что чувствует каждое такое касание, но она делала глубокий выдох и продолжала.
Подьезав к бортику, Киара сняла куртку и обратила внимание на Луизу Хартманн, которая передёргивает лист бумаги Саймону Холдену, сидящему рядом.
— Третья ступень сезона. Ты готова?
— Да, — тихо ответила Киара.
Но в глубине груди снова шевельнулся вопрос:
Готова... к чему именно?
Будапешт эхом ударял в памяти.
Эти комментарии.
Эти ожидания.
Фраза «олимпийский прокат.»
Киара переоделась и вышла из раздевалки.
Саймон догнал её у выхода из академии, где свет из ламп казался резче, чем обычно.
— Поговорить не хочешь? Как ты себя чувствуешь?
Его голос звучал спокойно, но Киара уловила в нём что-то сдержанное, едва заметно тревожное.
— Нет, как обычно.
Киара даже не посмотрела на него, просто поправила ремень сумки на плече.
— Киа. — Саймон произнёс это мягко, но так, что она всё же остановилась.
Она повернулась, глядя на него через плечо.
Свет падал прямо ему в глаза, выделяя линию скулы и ту серьёзность, от которой у неё иногда останавливалось дыхание.
— Ты думаешь, что я не вижу? — спросил он тише. — Ты уходишь в себя. Ты отводишь глаза, когда я говорю.
Киара немного нахмурилась.
— У меня был длинный день.
— Я не говорю только о сегодня.
Он приблизился на шаг, и воздух между ними стал плотнее.
— Ты будто закрылась изнутри, даже от меня. Падения случаются, ты знаешь почему так случилось, потому что допустила мысль и начала волноваться. Так бывает.— спокойно говорит Саймон.
Эти слова ударили неожиданно.
Она сглотнула.
— Саймон... — Она покачала головой. — Мне просто нужно время.
— Для чего? — Он смотрел слишком внимательно. — Или от чего? Спорта? От людей? Или... — пауза, резкая, ощутимая — ...от меня?
Киара замерла.
Вот она та граница.
Тонкая, как лезвие. И он сделал шаг ближе.
— Не делай вид, что я не чувствую, когда ты что-то скрываешь. Ты всегда можешь со мной поговорить.— Его голос стал ниже.
Она отвела взгляд.
Слова, которые она читала весь вечер о выгорании, о том, что она «заканчивается», вдруг ударили по нерву, и она почувствовала, как всё внутри дрогнуло.
— Я понимаю, что ты волнуешься, Саймон, — сказала она тихо. — Но тебе не обязательно.
— Мне обязательно. — Он сказал это так быстро, что сам будто удивился. — Ты...
Он резко оборвал фразу, сжал пальцы в кулак, будто пытался физически удержать то, что вырывалось.
— Ты мой спортсмен, — наконец произнёс он, уже ровнее. — И я не хочу, чтобы ты разрушалась.
Но «спортсмен» прозвучало так же беспомощно, как попытка прикрыть открытую дверь тонкой занавеской.
Киара медленно выдохнула и посмотрела ему в глаза.
— Я не разрушаюсь.
— Я же не слепой, — сказал он.
Это было уже слишком близко.
Слишком честно.
Она прижала куртку к груди, будто щит.
Киара хотела скрыться. Накрыться одеялом и просто оказать наедине с собой.
— Ты не должен волноваться за меня... таким образом.
Его взгляд пронзил её.
И вот он, настоящий переход через черту.
— Но я всё равно волнуюсь, — сказал он. — Даже когда не должен.
Тишина вокруг будто заглохла.
У Киары щёлкнуло в груди что-то опасное.
— Это неправильно, — прошептала она.
— Да. — Он кивнул. — Но это правда.
Она стояла неподвижно, с прижатой к груди курткой, не зная, что ещё сказать.
Всего секунда и она бы сделала шаг назад, но Саймон сделал шаг назад первым.
Он будто сам испугался собственной искренности.
— Извини, — сказал он, опуская глаза. — Это было лишнее.
Он отступил ещё на шаг, возвращая прежнюю дистанцию.
— Но... — он снова поднял взгляд. — Я всё равно рядом. Даже если ты молчишь.
Киара коротко кивнула, затем развернулась к выходу.
Она чувствовала, как воздух в коридоре чуть дрогнул, не от сквозняка, а от того, что Саймон не двинулся с места.
— Я тебя подвезу, — тихо сказал он.
Его голос прозвучал слишком ровно, словно он уже заранее знал, что она откажется.
— Я на метро, — ответила Киара.
— Уже темно, — мягко возразил Саймон. — Я отвезу.
Она подняла взгляд, собираясь объяснить, что справится, что не нужно, но он шагнул вперёд, чуть ближе, чем позволяла их обычная дистанция, и добавил, тихо, почти просительно:
— Позволь отвезти тебя домой.
Киара отвела глаза.
Он уловил это движение, и, как всегда, понял её быстрее, чем она сама себя.
— Дай мне две минуты, я закрою тренерскую, — сказал он слишком поспешно, будто боялся, что она успеет передумать.
Киара открыла рот, чтобы возразить, но он уже развернулся и ушёл почти бегом, лёгкой спортивной трусцой по пустому коридору.
На мгновение она осталась одна, на ней сумка через плечо, вокруг тишина, запах льда ещё тянется за ней от катка.
Через минуту Саймон вернулся уже в своей тёмной куртке, волосы чуть растрёпаны, дыхание ровное.
Саймон открыл дверь перед Киарой, не как тренер, не как кто-то, кто хочет произвести впечатление, просто и естественно. Они вышли наружу, в прохладную ночную влажность Лондона, и направились к его машине.
В салоне пахло свежим воздухом и мятой.
Двигатель мягко загудел.
Машина выехала на пустую дорогу, подсвеченную жёлтыми лампами.
Они ехали молча пару улиц, два светофора, лишь звук дождя по лобовому стеклу сопровождал их.
И только спустя несколько минут, когда город стал медленнее скользить за окнами, Саймон наконец заговорил.
— Я... — он сделал короткую паузу, будто выбирая, насколько далеко может зайти. — Я видел, как ты сегодня смотрела на телефон во время обеда... Я видел это выражение.
Киара напрягла плечи.
— Это ерунда. Просто пару комментариев.
— «Пару комментариев» никогда не делают человека таким, — мягко, но твёрдо сказал он. — Особенно тебя.
Киара отвернулась к окну. Фонари тянулись полосками по стеклу.
— Я не хочу говорить об этом.
— Но ты всё равно говоришь со мной, — тихо напомнил он. — Даже когда пытаешься скрыться.
Она сжала края куртки в руках.
— Саймон, не надо.
Он перевёл взгляд на дорогу, но голос его стал чуть ниже:
— Ты читаешь то, что люди пишут о тебе и позволяешь этим словам проникать туда, куда никто не должен иметь доступа. Ни пресса, ни болельщики, никто, кроме тебя.
Киара молчала.
Саймон продолжил медленно и осторожно:
— Киара, тебе нельзя позволять им решать, кто ты и как ты себя чувствуешь. Ты не «выгораешь». Ты не становишься слабее. Ты не... — он сделал вдох, будто знал, что следующая фраза будет слишком откровенной, — ты не обязана быть идеальной каждую секунду. Даже если мир ждёт от тебя именно этого.
Киара усмехнулась.
— Мир всегда ждёт. Это никогда не заканчивается.
— Заканчивается, — твёрдо сказал он. — Когда ты сама выбираешь, где поставить границу.
Она снова обернулась к окну, но уже не отстранялась, просто пыталась спрятать то, что появилось в глазах.
— Границы? — сказала она почти шёпотом. — Смешно слышать это от тебя.
Он медленно выдохнул.
— Да, — признал он. — Я тоже далеко не идеален в этом.
Слова эти прозвучали неожиданно честно, почти обнажающе.
Машина плавно свернула на более узкую улицу.
Секунды тянулись, пока он не продолжил, ещё тише:
— Но я всё равно здесь. Не как тренер сейчас. Не как тот, кто что-то требует. Просто... рядом. Если тебе тяжело, то ты можешь говорить или молчать. Всё, что угодно. Я выдержу.
Киара сжала губы и почувствовала, как что-то внутри дрогнуло.
Усталость, страх, одиночество, ожидания, которые становились всё тяжелее.
Её собственная жесткость к себе. И то, как он говорил сейчас, просто, но слишком правильно, делало это почти невыносимым.
Она наконец повернулась к нему.
— Я... не знаю, что со мной. Правда. Всё вроде нормально. А иногда... — она запнулась, — будто что-то уползает из-под ног. Будто я потеряла ощущение направления.
Саймон не смотрел на неё прямо, но слушал так внимательно, так всерьёз, что это само по себе было поддержкой.
— Это нормально, Киара.
Она тихо усмехнулась.
— Нормально? В олимпийский сезон?
Он повернул голову и впервые за дорогу посмотрел ей прямо в глаза.
— Ты человек, а не машина. Так бывает, у тебя есть чувства и полное право их чувствовать.
Её дыхание сбилось на долю секунды.
Он снова сказал именно то, что она боялась признать.
— Саймон... — начала она, но не знала, чем закончить.
Его голос стал мягче, но не слабее:
— Ты не выгораешь, Киа. Ты растёшь. Это путают очень часто. Рост он не гладкий. Он ломает, расширяет, вытягивает. Это больно, но это не конец.
Она чуть приоткрыла рот, но слов всё равно не было.
— И ещё одно, — добавил он, чуть медленнее. — Ты не одна в этом. Даже если тебе кажется иначе.
Киара снова отвела взгляд, потому что почувствовала, как в груди поднимается что-то горячее и растрёпанное.
— Я... не привыкла, что кто-то... так говорит.
— Иногда это нужно говорить вслух. Чтобы человек понял, что он не обязан держать всё внутри.
Она уставилась на свои пальцы.
— Я просто боюсь, что... если я покажусь слабой, то всё разрушится.
Саймон покачал головой.
— Слабость это не то, что разрушает. То, что разрушает это ложь себе. Ты никогда не должна врать самой себе.
Машина подъезжала к её дому.
Он остановился и выключил двигатель, но не торопился прощаться.
— Киара, — сказал он тихо. — Ты можешь позвонить мне в любой момент. Если станет тяжело. Даже среди ночи.
Она хмыкнула:
— Ты же не выносишь звонки.
— Для тебя... — он сделал паузу, будто решаясь на следующие слова, — всё, что угодно. Приеду куда угодно в любое время суток.
Киара посмотрела на него, затем прижала губы.
— Знаешь, Луиза спросила меня однажды про цели... лет пять назад. Она спросила... чего я хочу. Какая у меня цель... Я сказала, что просто хочу кататься, — продолжила она. — И спросила у неё... хочет ли она услышать, что моя цель это Олимпиада. Ей тогда это было не важно...
Киара опустила взгляд на свои пальцы, сцепленные в замок.
— А что если... даже сейчас это не моя цель? Это неправильно? — голос стал едва слышным. — Имею ли я вообще право не иметь цель? Все, абсолютно все, спортсмены мечтают об Олимпиаде. А я... я даже не могу сказать, что мечтаю. Я просто люблю кататься. Люди говорят, что без цели ты идёшь в никуда, но... что если я не хочу куда-то идти? Что если мне и здесь хорошо?
Саймон долго не отвечал.
Он смотрел вперёд, на стекло, где отражались огни улицы. Он собирал слова аккуратно, так, как собирало бы редкий и хрупкий механизм.
Потом повернулся к ней.
— Ты имеешь право на всё, Киара. Иметь цель. Не иметь цель. Менять её. Терять. Находить снова. — Он говорил спокойно, но в голосе была мягкая сила, привычная, родная. — И ты точно не обязана выбирать Олимпиаду, как смысл жизни. Только потому, что так делают другие. У всех свой путь и свои цели.
Она приподняла взгляд, будто впервые слышала подобное.
— Если тебе нравится просто кататься, то отлично, это уже цель. Это уже смысл. Потому что тебя двигает любовь, а не страх провала. Ты не робот, Киа. Ты не обязана думать так, как «полагается».— Саймон продолжил.
Он на секунду замолчал, словно проверяя, правильно ли расставляет акценты.
— Но... — он мягко повернул голову, глядя на неё прямо. — Если ты так любишь фигурное катание... почему Олимпиада кажется тебе чем-то страшным? Она ведь тоже соревнование. Да, масштабное. Да, громкое. Но по сути, это тот же лёд, те же две минуты и сорок секунд, затем четыре минуты, та же музыка и те же твои движения. Ты не должна относиться к ней как к приговору.
Киара нахмурилась, будто не соглашаясь, но и не споря.
Саймон медленно выдохнул.
— Знаешь, что я говорю детям... совсем малышам, когда перед ними первое соревнование? Я говорю, что «Это праздник. Это день, когда ты показываешь, как сильно любишь лёд». — Он чуть улыбнулся. — И ни один ребёнок не думает о том, что кто-то обязательно должен победить. Они просто катаются.
Он посмотрел на неё мягче, чем когда-либо.
— Спорт это не арифметика. Ты не перестаёшь быть собой, если приходишь второй. Или третьей. Или десятой. Ты знаешь лучше всех, что всегда есть кто-то сильнее, кто-то слабее, кто-то подрастает, кто-то уходит, но это не повод перестать делать то, что приносит тебе радость.
Она слушала, даже не моргая.
— Представь, что Олимпиада это просто праздник, — сказал он тихо. — Большое событие, яркое, да. Но не «конец пути». А просто прокат на льду. И если ты однажды туда попадёшь, то ты не проиграешь. Потому что просто оказаться там это уже невероятное достижение. Ты даже не представляешь, сколько людей мечтают хотя бы стоять на том льду.
Он чуть наклонился вперёд.
— И да... мы с Луизой почти никогда об этом не говорим. Именно потому, что не хотим давить на спортсменов. Ты сама формируешь своё отношение к спорту. Мы, тренеры, всегда рядом и готовы помочь с направлением.
Киара тихо вдохнула, ощущая, как что-то внутри смещается, как будто лёгкая невидимая пластина сдвинулась, открыв какой-то новый взгляд на себя.
Саймон продолжил, но уже тише.
— Но знай одно. Ты заработала свою квоту на участие в Олимпиаде. У нас три квоты и ты станешь одной из троих. Просто потому, что сейчас ты являешься сильнейшей фигуристкой мира.
Он замолчал, глядя на дорогу, которая пустела под фонарями.
— Но важно не это, — добавил он. — Важно только то, что хочешь ты. Не публика. Не пресса. Не страна. Даже не мы. Не я, в особенности. А только ты.
Киара тихо выдохнула, будто его слова медленно проникали внутрь неё, раздвигая те слои, которые она годами привыкла держать закрытыми.
— Знаешь... — она коснулась рукой края сиденья, будто ища опору. — Я не так давно поймала себя на мысли, что должна. Должна побеждать. Должна оправдывать ожидания. Должна быть сильной. Ты говоришь важно только то, чего хочу я... но я уже так давно живу среди всего этого шума, что иногда не уверена, слышу ли я себя вообще.
Она подняла глаза, такие усталые, но честные.
— И всё равно... именно от тебя это слышать тяжелее всего. Потому что ты... — она запнулась, подбирая слово, — ты не просто тренер. Ты человек, к которому я... прислушиваюсь. Может, больше, чем должна.
Она усмехнулась слабой, почти виноватой улыбкой.
— И когда ты говоришь «важно, чего хочу я»... мне становится страшно. Потому что я не уверена, что знаю, чего хочу. Только вот кататься, это да. Это я знаю точно. А всё остальное будто словно в тумане.
Она снова посмотрела на него прямо, без попытки спрятаться.
— Но ты ошибаешься в одном. То, что говоришь ты... имеет значение. Для меня. Иногда даже слишком большое.
Она медленно выдохнула, голос стал мягче.
— Поэтому... спасибо. За то, что говоришь такие вещи, даже если тебе это не надо. Даже если это делает всё сложнее. Потому что... — её голос чуть дрогнул, — иногда мне нужно, чтобы кто-то напоминал мне, что я тоже человек.
Она отвела взгляд к своим коленям.
— Я пытаюсь научиться слышать себя. И, может быть... ты помогаешь мне в этом больше, чем кто-либо.
Он медленно протянул руку, нерешительно, будто спрашивал разрешения одним движением пальцев и убрал выбившуюся прядь волос за её ухо.
Пальцы коснулись её кожи.
На долю секунды обоих словно обожгло.
Киара медленно моргнула, затем посмотрела прямо на него.
— Зачем ты усложняешь и без того непростую ситуацию?
Он замер.
— Прости... — голос хрипло дрогнул. — Просто... это очень трудно. Иногда... не быть рядом и не поддерживать тебя так, как тебе этого хотелось бы. Ты не приходишь за поддержкой ко мне. Наоборот, даже.. избегaешь её.
— Я не избегаю, — тихо ответила она. — Я...
Пауза.
Глоток воздуха.
— ...просто боюсь. Потому что это единственный способ не разрушить... это. Ту... границу которую мы построили.
Она слегка качнула головой.
— А сейчас я её почему-то вообще не вижу.
Эти слова ударили сильнее, чем любое признание.
Саймон закрыл глаза на секунду, будто собирая себя из осколков.
Когда открыл, в его взгляде было всё, и сила, и сдержанность, и то, что он никогда не позволял себе выговорить.
— Я знаю, — сказал он почти шепотом. — Мне столько всего хочется тебе сказать, Киа...
Она почти улыбнулась.
Но её голос дрогнул.
— Мне тоже.
Тишина снова опустилась между ними, плотная, электрическая, наполненная чем-то, что уже нельзя было игнорировать.
Саймон вдохнул, будто на краю признания:
— Я...
Киара накрыла его слова своим шёпотом, быстрым, честным, почти испуганным.
— Саймон... спасибо тебе за... этот разговор и за то, что подвёз до дома. Я правда очень ценю твои слова и очень постараюсь поработать над собой, телефон точно отходит в сторону... буду удалять приложения с телефона на предстоящий сезон, чтобы не было даже соблазна почитать, что обо мне пишут. Я буду работать над собой...
—Я хочу, чтобы ты понимала, я всегда буду рядом. Не важно когда... в любое время суток, я поддержу тебя не смотря ни на что, но я так же обещаю, что не дам тебе себя погубить, даже если придется защищать тебя перед самой собой.
Киара на секунду закрыла глаза, будто позволяя его словам осесть.
— Я знаю, — тихо сказала она. — И именно поэтому мне с тобой так... спокойно.
Она повернулась к нему чуть боком.
Между ними повисла пауза. Не неловкая, а плотная, живая.
— Я правда постараюсь, — добавила она. — Не читать, не заглядывать, не проверять. Я слишком легко впитываю чужие ожидания. Даже когда делаю вид, что мне всё равно.
Саймон кивнул.
— Это не слабость. Это чувствительность. И в тебе она это часть того, что делает тебя такой, какая ты есть.
Киара посмотрела на него. Долго. Взгляд был открытый, без защиты.
Решив, что нужно заканчивать разговор, чтобы что-то лишнее не сказать, Киара выдохнула, расстегнула ремень и взяла куртку, но не сразу потянулась к двери.
— Спокойной ночи, Саймон.
— Спокойной ночи, Киара. Отдыхай.
Она кивнула и неторопливо вышла из машины и, уже закрывая дверь, обернулась.
— И... спасибо что... ты рядом.
Он посмотрел на неё так, как смотрят, когда хотят сказать больше, но выбирают тишину.
— Всегда.— сказал Саймон.
Киара улыбнулась и пошла к дому, чувствуя, как внутри наконец становится чуть тише.