Глава 26 - А может...
Утро пришло без будильника.
Ещё до того, как первый серый свет разлил по комнате мягкие полосы, глаза Киары открылись сами. Несколько секунд она лежала, не двигаясь, просто слушая тишину квартиры, далёкий шум машин за окном и еле слышный тик часов в коридоре.
Не было ни учёбы, ни назначенной физиотерапии на это время, но внутри было знакомое ощущение, как раньше, до травмы, что надо вставать.
Не потому что надо кому-то. А потому что тело проснулось в режиме тренировочного дня.
Она тихо выдохнула и села на кровати.
Нога больше не казалась чужой.
В ней всё ещё было что-то осторожное, хрупкое, но не то отстранённое дерево, каким она казалась первые недели после снятия гипса. Теперь просто часть её, требующая внимательного обращения.
Киара опустила ноги на пол, почувствовала холод ламината, потянулась к тёплым носкам, потом к спортивным леггинсам. Движения были аккуратные, но отточенные, как будто мышцы радовались, что их снова просят работать.
Она на автомате расстелила коврик на полу.
Первые упражнения те самые, что она уже делала на протяжении многих месяцев, мягкая мобилизация стопы, круговые движения в голеностопе, подъемы на носки, растяжка задней поверхности ноги, но сегодня было что-то немного другое, не «лечебная гимнастика», а пробуждение перед тренировкой.
Она прислушалась.
Лодыжка отзывалась тёплым, но терпимым натяжением. Без боли.
Двадцать минут разминки пролетели быстро. Плечи, спина, корпус, тело постепенно становилось гибким и живым. Когда она закончила, сердце стучало чуть чаще, но приятно.
На часах 06:08.
Каток открывается в семь.
Я успею.
Киара вышла в коридор, мягко ступая.
Остановилась у двери спальни родителей, чуть поколебалась и тихо постучала.
— Мхмм... — послышался сонный голос мамы. — Который час?
Дверь приоткрылась, мама приподнялась, волосы в беспорядочном пучке, глаза прищурены.
— Киа?.. — она моргнула, фокусируясь. — Всё в порядке?
— Мам...
Киара немного виновато стояла, высунув только голову, стояла в спортивных леггинсах, тёмной худи и с собранными в высокий хвост волосами.
— Мне надо в академию. Пожалуйста, поехали пораньше.
Мама бросила взгляд на время в телефоне, 06:10.
— Пораньше это... сейчас? — она чуть усмехнулась от удивления. — У тебя же больше нет жёсткого утреннего времени, как раньше. Ты можешь прийти к девяти, к десяти...
— Я знаю, — спокойно ответила Киара. — Но я хочу сейчас. Пока никого почти нет. Мне нужно время в зале ОФП, в тишине и немного льда, до общего часа.
Мама внимательно посмотрела на неё. В этом взгляде было всё, и тревога, и надежда, и попытка понять, это вспышка или осознанное решение.
— Киара, — мягко сказала она. — Только одно, не бросайся в тренировки слишком резко, как раньше. Ты ещё не полностью восстановилась. Нельзя снова до предела, до слёз и крови. Ты понимаешь?
Киара серьёзно кивнула.
— Я понимаю. Я правда понимаю. Я не хочу снова сломаться, но если я хочу вернуться... мне надо вернуться по-настоящему. Начать жить в этом режиме заново. Только... по-другому. Умнее.
Мама глубоко вздохнула.
— Ладно. Дай мне десять минут.
Утренний Лондон встречал их влажным холодом и редкими фонарями, ещё не погашенными полностью. Машин было мало. Дороги блестели от ночной мороси. В салоне машины тихо играла радио-музыка.
Киара сидела на переднем сиденье, глядя в окно. В руках она вертела резинку для волос, хотя хвост и так был собран. Сердце билось чуть быстрее, чем обычно, но это было знакомое предсоревновательное волнение.
— Ты волнуешься? — осторожно спросила мама, не отрывая взгляда от дороги.
— Немного, — честно ответила Киара. — Не из-за льда. Из-за того, что... это снова рано утром. Как будто я... реально возвращаюсь, а не просто «скольжу по воскресеньям».
Пауза.
— Я... соскучилась по этому. По ощущению, что день начинается с тренировки, а не с уроков.
— Главное, чтобы ты не потерялась в этом, — тихо сказала Мария. — Потому что ты не только фигуристка, Киа.
Она не возразила. Просто посмотрела на маму, потом снова в окно.
Я знаю, но лёд это то место, где я понимаю, кто я.
***
Академия Хартманн в ранний час казалась почти другой.
Фойе было пустым, лампы светили мягче. Охранник у стойки, тот же самый, что когда-то называл её «чемпионкой», поднялся и улыбнулся.
— О, а вот и наше возвращение к утреннему режиму, — шутливо заметил он. — Доброе утро, Киара. Доброе утро, миссис Далтон.
— Доброе.— вежливо ответила Киара, чувствуя лёгкий укол тепла от того, что её помнят.
Зал ОФП был полуосвещён.
Несколько верхних ламп только что включили, большие окна ещё держали ночную темноту снаружи.
Внутри тишина. Коврики, мячики, шведские стенки, гантели, всё стоит, как сцена до спектакля.
Мама села на скамейку у стены, достала книгу, но взгляд всё равно то и дело возвращался к дочери.
Киара положила розовый чемоданчик с коньками у стены, сняла худи, осталась в светлой обтягивающей футболке и леггинсах. Волосы перехватила потуже, затем расстелила коврик.
Тело оживало по привычному ритуалу, мягкая разминка шеи и плеч, проворные круги руками, наклоны, приседания, растяжка на шпагат, пока ещё неглубокий, но уверенный.
Она не гнала себя, как раньше. Между упражнениями были паузы, чтобы вдохнуть, почувствовать.
Лодыжка тянулась, но не протестовала.
Минут через двадцать дверь в зал открылась.
— О, я знала, — протянул знакомый голос. — Если кто-то и вернётся к утренним подвигам, то это ты.
Эмили зашла в зал, небрежно неся сумку на одном плече. На ней были чёрные лосины, широкая светло-серая толстовка и высокий хвост, торчащий чуть набок. За ней Ребекка, в тёмно-зелёной обтягивающей кофте и коротких шортах поверх плотных колготок.
— Ты тут уже с рассвета? — Эмили бросила вещи на скамейку, потянулась, хрустнув спиной. — Опять опережаешь планету Земля?
— Не с рассвета, — Киара поправила. — С шести сорока.
— А, ну тогда ладно, — фыркнула Ребекка, закатывая глаза. — Совсем другая история.
Девочки поздаровались с мамой Киары очень улыбчиво.
Они втроём начали разминаться рядом.
Эмили с привычной болтливостью, Ребекка с чуть более сосредоточенным видом, но с тем же тёплым тоном к Киаре.
— Как нога? — осторожно поинтересовалась Ребекка, переходя в выпады. — Ты же теперь... официально вернулась?
— Официально «можно, но аккуратно», — ответила Киара. — Прыжки ещё под запретом, но я постепенно возвращаюсь и начинаю все с самого начала.
— Ты очень храбрая, — говорит Ребекка, не поднимая головы, она тянулась к носку. — Я бы, наверное, так не смогла, ревела бы у бортика.
— Ты бы ревела и одновременно снимала сториз, — парировала Эмили.
Они засмеялись.
Смех был лёгким, ненадрывным и именно это ощущение нормальности больше всего помогало Киаре.
Вскоре зал уже наполнился другими фигуристками.
Растяжка, силовые, скакалки.
Шум, музыка.
Кто-то обсуждал контрольную по математике, кто-то новый костюм.
В какой-то момент в зал заглянул Майкл, кивнув головой.
— Через десять минут классика.
— Есть, сэр!— отсалютовала ему Эмили.
***
Классика проходила в соседнем зале с зеркальными стенами и станками. Девочки переобувались в мягкую обувь, выстраивались у станка, педагог по классике, стройная женщина в чёрном, включала музыку.
— Плие... батман тандю... корпус тянем...
Киара делала первые связки вместе со всеми. Корпус помнил балетные линии. Нога тянулась, но без боли. Однако уже к середине урока она почувствовала лёгкое усталое подрагивание в стопе.
Не надо героизма.
Мне ещё на лёд.
Киара вышла с классики раньше, чем могла бы себе позволить когда-то в прошлом, но все педагоги были в курсе состояния Киары и относились с пониманием, поэтому её "побед" с урока не вызывал вопросов.
Каток в этот час был наполовину заполнен. Юниоры разминались по кругу, несколько младших сидели у бортика. Музыка пока не играла, только общий шум.
Мама уже стояла у борта, рядом с ней знакомая фигура в строгом чёрном пальто поверх спортивной одежды.
Луиза Хартманн редко надевала что-то поверх тренировочного костюма, но сегодня явно собиралась не сразу на лёд. Она стояла, скрестив руки, и о чём-то тихо разговаривала с мамой Киары.
Когда Киара подошла ближе, она услышала только обрывок фразы.
— ...главное сейчас не форсировать. Если она полетит в прыжки через неделю, мы снова окажемся там, где начали.
— Я не хочу, чтобы она снова переусердствовала, но вы ведь знаете ее характер...
Луиза перевела взгляд на Киару, которая стояла уже в коньках, держась за бортик.
Взгляд был внимательный, без ледяной жесткости, к которой та привыкла.
— Доброе утро, Далтон, — сказала она. — Вижу, режим «ранняя пташка» снова включился.
— Доброе утро.— кивает Киара.
Мама шепчет.
— Я буду рядом..
— Маму оставим на трибуне, — ровно добавляет Луиза. — А ты на лёд. Врач разрешил тебе двадцать минут спокойного скольжения. Холден уже в курсе.
Словно по сигналу, со стороны тренерского входа появился Саймон Холден в спортивной куртке, с планшетом под мышкой.
Он махнул Киаре рукой.
— Ну что, утро доброе, — улыбнулся он. — Готова погулять по льду?
— Готова.
Киара осторожно ступила на лёд. Толчок привычен, но тело всё ещё проверяет каждое движение.
Несколько секунд она просто стоит в круге, ощущая, как лезвие впивается в лёд.
Сделала первую дугу медленно, потом чуть быстрее. Воздух был прохладным, знакомым, пах чем-то металлическим и чистым.
Дыхание выровнялось.
Саймон не шёл на лёд за фигуристкой, просто шел по бортику рядом, наблюдая.
— Помни, — негромко говорит он. — Сейчас не цель «красиво» или «быстро». Цель просто честно. Если где-то страшно, то замедляешься. Страх это сигнал, а не враг.
Она молча кивает. Затем делает длинный круг, такой широкий, аккуратный. Потом второй, добавляя чуть-чуть глубины ребра.
Далее более лёгкий трюк, смена направления, осторожный тройной поворот тройкой.
Лодыжка реагирует, но не протестует.
Как будто учусь кататься заново.
У бортика, чуть поодаль, Хартманн и мама Киары вместе наблюдают за фигуристкой.
— Она... очень изменилась, — тихо говорит мама. — Раньше она бегала, как будто хотела перелететь через себя. Сейчас... в ней как будто появилось больше тишины.
— Травма это не самый мягкий педагог, — отвечает Хартманн ровно. — Но иногда самый эффективный.
Пауза.
— Ваша дочь всегда была «хищником», даже если сама этого не видела. Сейчас она учится быть ещё и... человеком. Для спорта это не всегда плюс, но для неё самой это будет только в пользу.
Мария смотрит на неё с лёгким удивлением.
— Не ожидала от вас таких слов.
— Я не монстр, — коротко отзывается Луиза, чуть приподнимая бровь. — Иногда мне приходится быть строже на льду, это спорт высоких достижений, поэтому тренировки должны быть соотвествующие.
Она снова переводит взгляд на Киару.
— Я видела детей, которые ломались и не возвращались. Киара... не из них. Теперь она знает, что можно упасть и учиться всему заново. Вопрос в том, научится ли она падать и вставать, не разрушая себя изнутри.
Мария тихо выдыхает:
— Я очень хочу, чтобы она научилась. Не только становиться первой, но и жить дальше, даже если будет не первая.
На льду тем временем появляются Эмили, Ребекка и Лора, их занятие классикой закончено.
Они быстро выскакивают на лед и с ходу включаются в круг, пара коротких ускорений, лёгкие двойные, без рисков, пока тренеры не дали команду серьёзной работы.
Киара, увидев их, еле заметно улыбается.
Эмили подлетает ко второй дорожке, развернувшись:
— Осторожно, новая королева разминок на льду, — шепчет она так, чтобы услышала только Киара, и уезжает дальше.
Ребекка поднимает большой палец, проезжая мимо, Лора никак не реагирует.
Лёд оживает уже по-настоящему, но внутри у Киары нет паники, только лёгкая осторожность.
Она чуть отодвигается в сторону, давая место прыгающим, и продолжает свои круги, повороты, лёгкие шаги.
Саймон остаётся за бортиком, не вмешиваясь, только иногда кивая ей, когда она ловит его взгляд.
Мама и Луиза ещё несколько минут стоят рядом.
— Я позже подойду к вам. Обсудим дальнейший план. Сейчас ей нужна... просто возможность побыть на льду. Без масштабных планов. — сказала Луиза и направилась к тренерскому столу.
Мария Далтон кивает, глядя на дочь.
В её глазах впервые за долгие месяцы не только тревога. Там, еле заметная, но настоящая надежда.
Киара делает очередной круг и чувствует звук лезвия по льду, холод в лёгких, эти фигуры, мелькающие вокруг, что они больше не вызывают страх.
Теперь это снова её пространство.
Пока ещё хрупкое, пока ещё опасное, но своё.
И где-то глубоко внутри, в том месте, где жила её тихая, но упрямая решимость, вдруг прозвучало: "Теперь будет по-другому."