Глава восемнадцатая
Отец — это не просто слово в свидетельстве о рождении, это первый мужчина, которого ты учишься любить, и первый, кто учит тебя, что любовь может быть условной. Отец — это тот, кто должен быть твоей защитой, но иногда становится первой стеной, о которую ты разбиваешься. Он может смотреть на тебя и видеть не дочь, а инвестицию, не личность, а продолжение своего дела, не мечты, а обязательства. И самое больное — не то, что он тебя не понимает, а то, что он даже не пытается. Он выбирает деньги вместо тебя, репутацию вместо твоего счастья, удобство вместо твоей свободы. И ты вырастаешь с мыслью, что любовь надо заслужить, что ты недостаточно хороша, что если бы ты была лучше, умнее, послушнее — он бы выбрал тебя. Но правда в том, что он не выбрал бы тебя никогда. Потому что для таких отцов дочь — это не человек, а актив. И когда ты это принимаешь, становится легче. Не сразу. Не полностью. Но ты перестаёшь ждать, что он изменится. Ты перестаёшь надеяться. И в этой пустоте, которая остаётся после надежды, ты наконец можешь начать строить что-то своё. Без него.
---
Ада подошла к дому Соколова, когда солнце уже поднялось высоко. Утро было ясным, холодным, но в груди у неё всё ещё теплилось воспоминание о том, как Адель обнимала её во сне, как её пальцы лежали на талии, как она смотрела на неё на прощание.
Она сжала в руках мягкого кота — она спрятала его в сумку, чтобы никто не увидел, — и сделала глубокий вдох. Внутри ждал холодный дом. Холодные стены. Холодные люди.
Она открыла дверь своим ключом и шагнула внутрь.
В холле было тихо — слишком тихо. Обычно прислуга уже суетилась, готовя завтрак, но сегодня тишина казалась другой, напряжённой, как перед грозой. Ада сняла куртку, повесила её на вешалку и сделала шаг вперёд.
— Где ты была?
Голос раздался из гостиной — резкий, металлический, полный яда. Ада замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она узнала этот голос. Голос матери Игоря.
— Я… гуляла, — тихо ответила Ада, поворачиваясь к гостиной.
Мать Игоря сидела в кресле — та самая женщина с безупречной укладкой и холодной улыбкой, которая не сходила с её лица. Сегодня улыбки не было. Её глаза — такие же холодные, как у сына — смотрели на Аду с презрением.
— Гуляла? — переспросила она, медленно поднимаясь с кресла. — Ты ушла вчера вечером. Вернулась сегодня утром. И ты называешь это «гуляла»?
Ада опустила глаза. Она не знала, что сказать. Правду — нельзя. Ложь — не получалась.
— Я не могла уснуть, — сказала она, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом. — Мне нужно было выйти.
— Выйти? — Елена сделала шаг к ней, и её голос стал ещё резче. — Ты — невеста моего сына. Ты не можешь просто «выйти» посреди ночи и вернуться под утро. Ты позоришь нашу семью. Ты позоришь Игоря.
Ада молчала. Она смотрела в пол, чувствуя, как тяжесть этих слов давит на плечи.
— Игорь мне всё рассказал, — продолжала Елена, подходя ближе. — О твоей истерике. О том, как ты кричала, что не любишь его. Ты думаешь, это нормально? Ты думаешь, кто-то будет смотреть на это сквозь пальцы?
Ада подняла голову. В её глазах не было страха — только усталость.
— Я не хочу выходить за него замуж, — тихо сказала она. — Я никогда этого не хотела.
— Твои желания никого не интересуют, — отрезала Елена. — Твои родители заключили сделку. Игорь дал за тебя деньги. Ты теперь его. И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет.
Она развернулась и направилась обратно к креслу, бросив через плечо:
— Иди в свою комнату. Приведи себя в порядок. Через час жду тебя на кухне — будешь помогать с обедом. И не смей больше шататься по ночам. Следующий раз запру.
Ада не ответила. Она развернулась и пошла к лестнице, чувствуя на себе прожигающий взгляд. Каждый шаг давался с трудом. Внутри неё всё кипело, но она молчала — потому что слова были бесполезны.
Она поднялась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В комнате было тихо, холодно, пахло дорогим деревом и лаком — чужим, неприятным запахом. Ада вытащила из сумки мягкого кота, поставила его на подушку. Он смотрел на неё грустными пуговицами-глазами, и Аде показалось, что он понимает её боль лучше, чем все люди в этом доме.
Она села на кровать, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли. Только пустота. Тяжёлая, вязкая пустота, которая заполняла всё внутри.
Она не знала, сколько просидела так. Десять минут. Двадцать. Время потеряло смысл.
— Ада!
Голос Елены раздался из коридора, и дверь распахнулась без стука.
— Ты что, не слышишь? — женщина стояла на пороге, скрестив руки на груди. — Я сказала — через час на кухне. Вставай. Будешь убираться.
Ада медленно подняла голову.
— Убираться? — переспросила она.
— Да, убираться. Готовить. Ты должна учиться вести хозяйство. Игорь не нанимал тебя для того, чтобы ты просто сидела и смотрела в стену. Ты его жена — будешь вести дом.
— Я не его жена, — тихо сказала Ада.
— Будешь, — отрезала Елена. — И чем раньше ты начнёшь выполнять свои обязанности, тем меньше проблем у тебя будет. Вставай. Сейчас же.
Ада не шевельнулась. Она смотрела на женщину, которая стояла в дверях, и думала о том, что эта женщина когда-то тоже была молодой. Когда-то ей, наверное, тоже говорили, что она должна, что она обязана, что её желания не имеют значения. И она сломалась. Стала такой же холодной, такой же жестокой, как те, кто её ломал.
— Я сказала — вставай, — голос Елены стал ещё жёстче.
Ада медленно поднялась с кровати. Она чувствовала, как ноги дрожат, но заставила себя идти. Елена развернулась и направилась к лестнице, не оглядываясь, уверенная, что Ада идёт следом.
Кухня была большой, стерильно чистой, с блестящими поверхностями и дорогой техникой, которой, казалось, никогда не пользовались. Здесь пахло лимоном и чистящими средствами — запахом, который всегда ассоциировался у Ады с чужим домом.
— Начинай, — Елена указала на раковину, полную посуды. — Всё это нужно вымыть. Потом протрёшь полы. Потом начнёшь готовить обед.
Ада посмотрела на гору тарелок, кастрюль, сковородок. В доме была прислуга — несколько человек, которые делали всю работу. Но сейчас прислуги не было. Елена специально отослала их, чтобы Ада делала всё сама.
— Зачем? — тихо спросила Ада. — У вас есть люди, которые…
— Ты — теперь эти люди, — перебила Елена. — Пока ты не научишься вести себя как подобает, будешь делать всё сама. Может быть, тогда до тебя дойдёт, что твои капризы никому не нужны.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив Аду одну.
Ада стояла посреди большой, чужой кухни, глядя на гору посуды. Ей хотелось взять всё это и разбить. Разбить вдребезги, как свою жизнь. Но она не могла. У неё не было сил даже на бунт.
Она подошла к раковине, открыла кран и взяла первую тарелку. Вода была ледяной — никто не позаботился нагреть её. Ада мыла посуду, чувствуя, как холод проникает в пальцы, поднимается выше, добирается до сердца.
Тарелка за тарелкой. Чашка за чашкой. Она работала механически, не думая, не чувствуя, просто выполняя движения, которые требовали от неё.
Через час пришла Елена. Она осмотрела кухню, провела пальцем по краю раковины, проверяя, нет ли налёта, и недовольно покачала головой.
— Плохо, — сказала она. — Перемывай. Я приду проверять через час.
Ада не ответила. Она смотрела на свои красные, обветренные руки и чувствовала, как внутри неё закипает что-то тёмное, тяжёлое. Но она молчала. Потому что знала: если начнёт говорить — не сможет остановиться. А если не сможет остановиться — они сделают с ней что-то похуже.
Она снова взяла тарелку. Снова открыла кран. Холодная вода обжигала кожу, но Ада не чувствовала боли. Только пустоту.
Когда она закончила мыть посуду во второй раз, Елена снова пришла. На этот раз она осталась довольна — или просто устала мучить.
— Теперь полы, — сказала она, указывая на ведро и швабру в углу. — Вся гостиная. И коридоры. И лестница.
Ада взяла швабру. Она никогда не мыла полы — в их доме всегда была прислуга. Но сейчас она делала это, чувствуя, как каждый взмах швабры стирает что-то внутри неё. Терпение. Гордость. Себя.
К обеду она уже не чувствовала рук. Они болели, но Ада не останавливалась. Елена пришла снова, на этот раз с поварёшкой в руках.
— Теперь готовка, — сказала она. — Будешь учиться. Я покажу, а ты запоминай.
Ада кивнула. Ей было всё равно. Она стояла у плиты, слушая, как мать Игоря объясняет, сколько соли добавлять в суп, как правильно жарить мясо, какой должна быть консистенция соуса. Голос женщины был монотонным, скучающим, будто она говорила с мебелью, а не с человеком.
— Ты должна научиться быть хорошей женой, — сказала Елена, когда Ада помешивала суп. — Игорь заслуживает лучшего, чем ты сейчас. Он заслуживает женщину, которая будет угождать ему, заботиться о нём, не перечить.
Ада молчала. Она смотрела в кипящий суп и думала о том, что Адель сейчас, наверное, пьёт кофе в своей маленькой квартире. Или играет на гитаре. Или просто лежит на диване, глядя в потолок. Ей стало легче от этой мысли. Хотя бы на секунду.
— Ты меня слышишь? — голос Елены стал резче.
— Да, — тихо ответила Ада.
— Тогда повтори, что я сказала.
— Игорь заслуживает лучшего, — безжизненно повторила Ада.
— Вот именно, — Елена кивнула, удовлетворённая. — Думай об этом, когда снова захочется устроить истерику.
Она вышла из кухни, оставив Аду одну. Ада сняла кастрюлю с плиты, поставила на стол и опустилась на стул. Силы покидали её. Она смотрела на свои руки — красные, распухшие, чужие — и не узнавала их.
В кармане джинсов завибрировал телефон. Ада достала его — сообщение от Саши.
«Как ты? Всё в порядке?»
Ада смотрела на экран, и слёзы, которые не шли всё утро, наконец полились. Тихие, горькие, беззвучные. Она не могла ответить. Не могла объяснить, что с ней происходит. Не хотела пугать Сашу, не хотела, чтобы та знала, как низко она пала.
Она убрала телефон и вытерла лицо рукавом. Слёзы не помогали. Ничто не помогало.
В дверях снова появилась женщина.
— Обед готов? — спросила она, оглядывая кухню.
— Да, — ответила Ада.
— Тогда накрывай на стол. Скоро Игорь вернётся. И чтобы он не заметил, что ты плакала. Приведи лицо в порядок.
Ада кивнула. Она встала, взяла тарелки и начала накрывать на стол. Руки дрожали, но она заставляла себя двигаться. Тарелка за тарелкой. Вилка за вилкой. Нож за ножом.
Она расставляла приборы и думала о том, что когда-то, очень давно, у неё была другая жизнь. Жизнь, в которой она мечтала о любви, о свободе, о том, чтобы быть собой. Та жизнь закончилась. Или она сама закончилась в той жизни — Ада не знала.
Она поставила последнюю тарелку и отошла к окну. За стеклом был сад — ухоженный, красивый, чужой. Деревья стояли голые, осенние, готовясь к зиме. Ада смотрела на них и думала о том, что она тоже готовится к зиме. Только зима эта будет длиться вечно.
В коридоре послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Игорь вернулся. Ада вытерла слёзы, поправила волосы и заставила себя улыбнуться. Фальшиво, пусто, как учили.
Она повернулась к двери, готовясь встретить его. Внутри неё было пусто. Только где-то глубоко, на самом дне, теплилась маленькая искра — воспоминание о тёплых руках, о карих глазах, о мягком коте, который ждал её на подушке.
Искра была маленькой. Но она была. И пока она тлела, Ада знала: она ещё не сломалась окончательно.
сегодня балую