Лето о котором молчат

Слова застревали в горле, будто его плотно обмотали колючей проволокой. Каждый вдох давался с трудом, а выдох приносил лишь колючую боль. Мы сидели с Димой совсем рядом, в густой полутьме, и тишина вокруг казалась слишком тяжелой.
Я медленно опустила голову на его плечо. В этот момент плотина внутри меня рухнула, и признания сами посыпались наружу, обжигая губы.
— Я не хотела... не хотела, чтобы над Алисой так издевались, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим.
Дима вздрогнул. Я кожей почувствовала его удивление. Он ведь знал меня другой — тихой, незаметной, почти прозрачной.
— Что? — его голос звучал приглушенно. — Правда ты? Никогда бы не подумал... Послушай, у всего есть свои причины, но... за словами нужно следить. Особенно здесь. Нужно знать, что ты говоришь и кому.
Я промолчала, чувствуя, как по щеке скатилась одинокая, обжигающе теплая слеза.
— Я ненавижу себя, Дима. Не хотела я ей портить лето, клянусь. Я просто не знаю, как теперь всё исправить...
Он осторожно обнял меня, прижимая к себе.
— Я помогу, — его шепот коснулся моих волос. — Только расскажи мне всё. Почему ты это сделала?
Я только открыла рот, чтобы вывалить на него всю правду, как дверь в старый театр с грохотом распахнулась. В проеме стояла запыхавшаяся Аня.
— Вожатый! Там в клубе драка! Срочно! — закричала она, срывая голос.
Мы сорвались с места. Когда мы влетели в клуб, там уже кипела толпа. Ребята сбились в плотное кольцо, из центра которого доносились крики и всхлипы. Я протиснулась сквозь первый ряд, и сердце ушло в пятки. Дима бросился разнимать их.
В центре круга стояла Алиса. Она тяжело дышала, а в её сжатом кулаке я увидела светлую прядь. Это были волосы Светы. Сама Света скорчилась на полу, захлебываясь слезами и глядя на Алису как на дикого зверя.
«Это я виновата. Это всё из-за меня», — билось в моей голове.
Дима схватил Алису за плечи, пытаясь привести её в чувство. Его голос звучал жестко, по-авторски:
— Алиса, это недопустимо! Какими бы ни были ваши отношения, драка не выход. Марш в домик вожатых! Чтобы когда я пришел, ты была там. Быстро!
Алиса дернулась, будто от удара. Она двинулась к выходу, но не к главному, а к запасному — туда, где стояла я. Проходя мимо, она намеренно задела моё плечо. На секунду её ледяные пальцы коснулись моей ладони. Она вложила мне в руку вырванные волосы Светы — как немой упрек, как подарок, который я заслужила.
Её руки были холодными, как лед. Я стояла в оцепенении, сжимая в кулаке чужие волосы, а потом, очнувшись, бросилась за ней.
Я выбежала из клуба в ночную прохладу. Маленький силуэт Алисы уже скрывался за деревьями. Я бежала за ней, пока не догнала настолько, чтобы она могла слышать мой голос.
— Алиса! Стой! Подожди! — я задыхалась. — Прости меня... Пожалуйста, я не хотела, чтобы до этого дошло. Я такая дура, я...
Она не оборачивалась. Шла вперед, будто я была призраком, чьи слова просто проходят сквозь неё. Мы дошли до маленького старого мостика. Я никогда раньше здесь не была — это место казалось забытым всеми. Алиса села на край моста, свесив ноги к темной воде, и замолчала.
Я не знала, как себя вести. Имею ли я вообще право находиться рядом после всего? Но я всё равно села на траву чуть поодаль, глядя, как её плечи мелко дрожат.
— Алиса, — позвала я тихо. — Скажи хоть что-нибудь. Ударь меня, если хочешь... только не молчи.
Алиса резко дернулась. В ту же секунду она сжала кулак так, что побелели костяшки, и замахнулась. Я увидела это боковым зрением и инстинктивно вжала голову в плечи, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. Я ждала удара. В плечо, в лицо — куда угодно. Я была готова принять любую боль, лишь бы она выплеснула свою ярость на меня, лишь бы это прекратило её молчание.
Но удара не последовало.
Я замерла, не решаясь открыть глаза. Рядом послышался судорожный, рваный вздох. Рука Алисы, так и не коснувшись меня, бессильно упала. Она крупно дрожала. Алиса резко обхватила свои колени руками, сжалась в маленький комок и... зарыдала.
Это не были тихие слезы. Это был тихий, надрывный плач человека, у которого выбили почву из-под ног. Громкие всхлипы тонули в шуме воды под мостом.
— За что ты так со мной, Полина? — выдавила она сквозь рыдания, не поднимая головы. — Почему именно ты?
Я открыла глаза и посмотрела на неё. Видеть её такой — растрепанной, со следами холодной воды на одежде, униженной и одинокой — было в сотни раз больнее, чем если бы она меня избила. Мои пальцы всё еще сжимали ту самую прядь волос Светы, которую она мне отдала.
— Я... я запуталась, Алиса. Я испугалась того, что чувствую, и сделала самую большую глупость в жизни, — я протянула руку, желая коснуться её плеча, но в последний момент отдернула. — Пожалуйста, не плачь. Я всё отдам, лишь бы ты знала, как мне жаль.
Алиса подняла на меня затуманенный взгляд. Её щеки блестели от слез в слабом лунном свете.
— Извиниться — это так просто, да? — горько усмехнулась она. — А мне теперь как в отряд возвращаться? Ты видела, как они смотрели на меня? Как на чудовище. Теперь я для них — псих, который кидается на людей. Ты этого хотела? Чтобы я стала изгоем, как и ты?
Полина сидела, не смея шевельнуться. Слова Алисы про изгойство резали без ножа, потому что это была правда — Полина сама создала этого монстра, который теперь пожирал их обеих.
— Я не хотела, чтобы ты стала изгоем, — прошептала Полина, и её голос дрогнул. — Я... я просто хотела, чтобы на меня перестали так смотреть. Чтобы переключились на кого-то другого. Это было трусливо. Ужасно. Я ненавижу себя за это больше, чем ты когда-либо сможешь.
Алиса вытерла слезы рукавом мокрой кофты, но они тут же потекли снова. Она посмотрела на свои руки, которыми только что вырывала волосы Светке, и её передернуло от отвращения.
— Знаешь, что самое паршивое? — Алиса подняла глаза на Полину, и в них не было злости, только бесконечная усталость. — Ваня. Он ведь был единственным, кто за тебя горой стоял. А теперь он даже смотреть на тебя не хочет. Я видела его лицо, когда рассказала ему... он будто в один миг в тебе разочаровался.
Полина почувствовала, как внутри всё окончательно рухнуло. Упоминание Вани было последним кирпичом, который выбили из её стены.
— Я знаю — выдохнула Полина, закрыв лицо руками. — Он ушел. Все ушли. И я заслужила это.
— А я? — Алиса вдруг придвинулась чуть ближе, её голос стал тише, но пронзительнее. — Я тоже заслужила? Заслужила, чтобы меня обливали ледяной водой и доводили до того, что я бросаюсь на людей с кулаками? Я ведь верила тебе, Поля. В этом лагере ты была единственным нормальным человеком среди всего этого пластика и лицемерных лозунгов.
Полина медленно отняла руки от лица. Вина жгла грудь, мешая дышать. Она посмотрела на Алису — промокшую, побитую, но всё равно такую нужную.
— Ударь меня сейчас, — внезапно твердо сказала Полина, пододвигаясь ближе. — Пожалуйста. Сделай мне больно физически, потому что я больше не могу терпеть то, что у меня внутри. Я не заслуживаю твоего плача. Я заслуживаю, чтобы ты меня ненавидела.
Алиса долго смотрела на неё. Её кулак снова сжался, но через секунду пальцы разжались. Она протянула руку и вместо удара схватила Полину за край рубашки, притягивая к себе.
— Нет — прохрипела она. — Это было бы слишком просто. Ты будешь смотреть на то, что натворила. Каждый день. До конца смены.
Она замолчала, и в этой тишине был слышен только шум воды под мостом и далекий раскат грома. Напряжение между ними стало таким густым, что казалось, его можно потрогать руками. В этот момент Полина поняла: всё изменилось навсегда. И за этой ненавистью, болью и грязью скрывалось что-то ещё — что-то, что пугало её даже больше, чем гнев Алисы.
Алиса ушла, растворившись в темноте леса, а я так и осталась сидеть у этого проклятого мостика. Время тянулось, как густая смола. Я совершенно не знала дороги назад, и страх перед лесом мешался с глухим отчаянием. Только спустя два часа, вдоволь нахлебавшись ночного тумана и страха, я каким-то чудом выбралась к жилым корпусам.
Нагоняй от вожатых был страшным. Меня отчитывали за «побег» и «безответственность», грозили позорной линейкой, но я почти не слушала. Перед глазами всё еще стояла Алиса с клоком светлых волос в руке.
Утро началось с резкого звука горна. На зарядке я чувствовала себя разбитой куклой. Но стоило мне поднять глаза, как я замерла Алиса была там. И самое странное — её не сторонились. Девочки из другого отряда о чем-то весело шептались рядом с ней, будто вчерашней кровавой драки и ледяной воды вовсе не было.
«Как? Почему всё так... нормально?» — этот вопрос не давал мне дышать.
Сразу после зарядки я направилась к домику вожатых. Едва я переступила порог, как меня встретил холодный голос Димы
— Тебя не учили стучать, перед тем как входишь?
Я вздрогнула, замирая в дверях.
— Извини... — сорвалось с губ.
Дима отложил какие-то бумаги и посмотрел на меня. Его взгляд был непривычно тяжелым, лишенным вчерашней мягкости.
— Чего ты так официально? Что-то случилось?
— Почему Алиса... её не сторонятся? — выпалила я, глядя ему прямо в глаза.
— Хочешь вернуть, как было? — в его голосе проскользнула опасная нотка.
— Ни за что! Нет... Просто это странно. Прошла всего одна ночь, она устроила драку, а это недопустимо в лагерях. Её должны были выгнать, ну или хотя бы все должны её презирать...
Дима медленно поднялся со стула и подошел к окну, заложив руки за спину.
— Ты меня плохо знаешь, Полин. У каждого есть свои секреты, и не всегда их нужно знать другим. Правильно?
— Я просто не понимаю, как ты это сделал, — я сделала шаг вперед, сжимая кулаки. — Это ведь почти невозможно. Ты мог прекратить слухи, мог выгнать её, но она здесь, и все делают вид, что она — герой. Я должна знать, почему.
Дима обернулся. На его губах заиграла пугающая улыбка.
Он не спеша подошел к столу, взял граненый стакан с остывшим чаем и сделал глоток, не сводя с меня глаз.
— Всё просто, Полина. В этом лагере не хотят проблем. Ты думаешь, толпа — это сила? Нет. Толпа — это пластилин. Из него можно вылепить святую, а можно — чудовище. Всё зависит от того, в чьих руках этот пластилин окажется ночью.
Он поставил стакан на стол с глухим стуком, от которого я вздрогнула.
— Пока ты блуждала по лесу и жалела себя, я собрал совет отряда. Всех этих «лидеров», которые вчера громче всех улюлюкали, когда Алису обливали водой. Знаешь, как легко меняются лица, когда в комнате выключают лишний свет, а голос вожатого становится тихим.
Дима сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию так, что я почувствовала запах его горького одеколона и табака.
— Я сообщил им «по секрету» что у Алисы тяжелая семейная ситуация и крайне нестабильная психика. Я перевернул всё с ног на голову. Рассказал, что Света не просто издевалась, а довела её до края — Дима прищурился. — Я добавил красок. Сказал, что Света планировала это заранее, подговаривала других. Я шепнул им, что если с Алисой что-то случится... если она, не дай бог, решит вскрыть вены в туалете после их шуточек, то по статье «доведение до самоубийства» поедут они все. Прямиком в колонию для несовершеннолетних. Вместе со своими родителями, которых потаскают по допросам.
Он подошел ко мне почти вплотную, вынуждая меня отступить к самой двери. Его голос опустился до едва различимого шепота, от которого по коже побежали мурашки.
— Ты бы видела их глаза, Поля, В них не было сочувствия к Алисе. В них был животный, первобытный страх за свои шкуры. За одну ночь Света из королевы отряда превратилась в опасного свидетеля, от которого все хотят откреститься. А Алиса... Алиса теперь неприкасаемая. Не потому что её полюбили, а потому что её боятся тронуть. Я просто перевернул все,  пожертвовал одной пешкой, чтобы спасти твоего ферзя.
Дима протянул руку и аккуратно поправил воротник моей рубашки. Его пальцы на секунду коснулись моей шеи — холодные, уверенные.
— Здесь правит тот, кто знает, на какую мозоль наступить. И раз я обещал тебе помочь... я помог. Я сделал грязную работу за тебя. Но ты ведь понимаешь, что такие услуги не бывают бесплатными? Теперь ты у меня в долгу, Полина. В очень большом долгу.