Поколение пекла♤

Кира стояла над ним, ощущая, как ледяной воздух из щелей старого пола закручивается вокруг щиколоток. В голове шумело, а пальцы, прижатые к окровавленной футболке Пети, были горячими и абсолютно чужими. Времени на панику не оставалось - каждый его рваный, со скрежетом, выдох звучал как отсчёт.

​- Водку, иголку, нить... Поняла. Лежи, слышишь? Не смей отключаться! - прошептала она, почти выкрикнула, и рванулась на кухню.
​Кухня встретила её мертвой, звенящей тишиной и запахом застоявшейся сырости. Кира судорожно загремела дверцами рассохшегося буфета. Руки сбивали старые эмалированные кружки, какие-то пыльные банки с сушеными травами. Наконец на нижней полке пальцы нащупали тяжелую стеклянную бутылку без этикетки. Вытащив пробку, она круто втянула носом воздух - резкий, обжигающий спиртовой запах ударил в голову. Есть.
​В жестяной коробке из-под чая «Соловей», где хозяева обычно держали всякий хлам, Кира нашла катушку суровых, плотных армированных ниток и суповую иголку с широким ушком. Слишком толстая. Слишком грубая. Но выбирать было не из чего.

​Когда она вернулась в комнату, Петя лежал, откинув голову на бревенчатый сруб. Глаза его были полузакрыты, а на лбу выступала мелкая, испачканная сажей и инеем испарина.
​- Нашла... Петь, я нашла, - Кира упала перед ним на колени, едва не пролив спирт.

​Она с зубовным скрежетом зубами сорвала с него пропитанную черной густотой кровью майку. Ткань поддалась с треском, обнажая рваный, зябко подрагивающий edges раны чуть выше подвздошной кости. Выглядело это жутко: глубокий, развороченный порез, из которого медленно, толчками сочилась тёмная кровь. Вспышка тошноты подкатила к горлу, но Кира сжала зубы так, что заломило скулы. Если не я - он до утра не доживёт.

​- На, пей, - она приложила горлышко бутылки к его побелевшим губам. - Пей всю, слышишь? Пей, сука!

​Петя судорожно сглотнул первый глоток, захлебнулся, закашлялся, выплёвывая горькую жидкость на подбородок. Кира не отступала, приподняла его за затылок и силой влила ещё пару хороших глотков. Водка потекла по его подбородку, смешиваясь с грязью и кровью. Петя зажмурился, его желваки заходили ходуном, а из груди вырвался глухой, звериный рык.

​- Ещё... - выдохнул он через силу, глотая обжигающую жидкость. Алкоголь мгновенно ударил по истощенному, промёрзшему организму. Зрачки его на мгновение расширились, а потом немного помутнели, теряя ту острую, смертельную тоску. - Давай... делай, что надо.

​Кира щедро плеснула водку прямо на иголку с продетой нитью. Жидкость стекала по её дрожащим пальцам. Поколебавшись секунду, она вылила остатки прямо на его рану.

​Петя изогнулся дугой. Его пальцы с такой силой впились в деревянный настил пола, что ногти с треском содрались о доски. Он выматерился - долго, грязно, сквозь сжатые зубы, выплёвывая всю ту боль, что жгла его изнутри.

​- Держись, миленький, держись... - Кира плакала, не замечая, как слезы застилают глаза.
​Она продела иголку сквозь край сухой, плотной кожи. Сопротивление ткани тела оказалось страшным, нечеловеческим. Игла шла тяжело, с отвратительным глухим хрустом. Кире казалось, что она режет собственное мясо.
​- Блядь... Кира... - прошипел Петя, его голова откинулась назад, жилы на шее вздулись, готовые лопнуть. - Быстрее... сука, давай быстрее!
​- Я пытаюсь! Я пытаюсь, Петь! - глотая слезы, кричала она.

​Каждый стежок давался ей ценой огромного мучения. Пальцы соскальзывали с мокрой от спирта и крови нитки. Она затягивала узлы так крепко, как только могла, молясь всем богам, которых никогда не верила, чтобы нить не порвалась. Раз. Два. Третий стежок. Кровь продолжала просачиваться, но уже не шла той страшной волной. Четвертый стежок.
​Петя больше не кричал. Он только тяжело, со свистом дышал, глядя в темный потолок мутнеющими глазами. Когда Кира завязала последний, пятый узел и перекусила нить зубами, её всю колотило как в лихорадке. Она обмотала его талию остатками чистого свитера из рюкзака, стянула сверху его курткой и прижалась лбом к его мокрому плечу.
​- Всё... всё, я сделала... - рыдала она, уткнувшись ему в шею. - Ты живой. Слышишь? Ты живой.

​Петя медленно опустил свою ледяную рукавную ладонь ей на затылок, слабо зарывшись пальцами в спутанные волосы.
- Живой... - едва слышно прошептал он, и глаза его окончательно закрылись.

* * *

​Следующие сорок восемь часов превратились в бесконечный, липкий кошмар.
​Печку Кира кое-как растопила сырыми дровами из сарая. Дом наполнялся едким дымом и слабым теплом, которое едва спасало от свистящего за окнами бурана. Петя метался в бреду. У него поднялась страшная горячка, он бредел, звал отца, какого-то «Губастого», шептал об ангаре и пару раз едва не сбросил с себя плед, пытаясь куда-то бежать.

Кира не спала вовсе. Она сидела рядом, меняла мокрые тряпки у него на лбу, поила его талой водой из кружки и каждые полчаса прикладывала пальцы к его пульсу на шее - судорожно проверяя, бьется ли ещё это упрямое сердце.

​На исходе второго дня, когда зимние сумерки снова начали сгущаться над занесённым снегом Верещагино, в доме зазвонил старый, покрытый слоем пыли дисковый телефон, висевший на стене в коридоре.
​Кира вздрогнула от этого звука, как от выстрела. Она медленно поднялась с пола, не чувствуя затекших ног, и вышла в коридор. Трубка надрывалась.
​- Алло?.. - тихо произнесла она, сняв тяжелый пластиковый рычаг.
​- Кира? - из трубки сквозь треск и помехи пробился знакомый, глуховатый голос отца Пети. Вячеслав. - Это я. Ты как? Петя с тобой?
​- ... - у нее перехватило дыхание, слёзы снова подступили к глазам. - Он здесь. Он ранен! Ему очень плохо...
​- Тише, тише, - его голос звучал непривычно твёрдо и даже... облегченно. - Слушай меня внимательно. Всё кончено. Михалыча больше нет. Завалили Жигалина. Вчера ночью у его же коттеджа.

​Кира замерла, сжимая трубку так, что побелели костяшки.
- Как... нет?
​- Вот так. Не поделил с восточными остатки складов. Они его и сняли. Никто за него вступаться не стал - всех он уже допек до тошноты. Собирайтесь. Я сейчас высылаю за вами машину. Возвращайтесь в Москву. Здесь все чисто.

​Московский двор на окраине встретил их серым, но какими-то удивительно легким, почти весенним воздухом, хотя на дворе стоял конец января.
​Машина - старый «Рафик», присланный Вячеславом, - осторожно затормозила у знакомого подъезда. Когда двери распашнулись, Кира первой выскочила на затоптанный снег, помогая Пете выбраться.
​Петя выглядел как призрак. Он сильно исхудал за эти дни, под глазами залегли глубокие черные тени, а каждый шаг давался ему с заметным трудом - рана на боку всё ещё тянула, не давая выпрямиться во весь рост. Но он шел сам.
​У подъезда их уже ждали.

​Там стоял Вячеслав - в распахнутом пальто, впервые за долгие месяцы без этой привычной, давшей трещину сутулости. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Серафим. Измятый пиджак был застегнут на все пуговицы, но лицо его посветлело, а в глазах за толстыми стеклами очков больше не было того смертельного страха. За их спинами стояли еще четверо мужиков из «старой гвардии» автобазы - те самые, что еще неделю назад не знали, доживут ли до следующего понедельника.
​И все они... улыбались.
​Это была странная, непривычная улыбка людей, с шеи которых только что сняли тяжелую петлю. За последние несколько лет город привык жить под давящим, тяжелым сапогом Жигалина.

Без Михалыча дышать и вправду стало легче. Воздух больше не казался отравленным.
​- Ну, здорово, орёл, - Вячеслав сделал шаг вперед и осторожно, помня о ранении, обнял сына за плечи. - Выкарабкался-таки.
​- Куда я денось, - тихо ухмыльнулся Петя, сквозь зубы вдыхая прохладный воздух.
​Серафим подошел ближе, положил сухую, дрожащую ладонь Пете на плечо и посмотрел ему прямо в глаза:
- Ты всё правильно сделал, Петь. Если бы ты тогда в ангаре не стянул всё на себя, нас бы с Вячеславом уже в живых не было. Мы тут переговорили... со всеми пацанами.
​Мужики за спиной Серафима молча, весомо кивнули.
​- Жигалинские остатки надо кому-то подбирать, - продолжал Серафим. - Иначе опять восточные зайдут или районные ублюдки набегут. Нам нужен человек, которого пацаны знают и слушают. Который не продаст и не сдаст. Мы решили - старшим будешь ты, Петь.
​Петя молча перевел взгляд с Серафима на отца. Вячеслав только слегка кивнул, подтверждая слова бухгалтера.
​- Папаша твой уже не в том возрасте, чтобы с кастетами по подворотням бегать, - добавил один из мужиков, высокий угрюмый детина по кличке Серый. - А за тобой, Петь, народ пойдет. Ты показал, кто ты есть.
​Петя молчал несколько секунд, ощущая, как под курткой тупо и привычно ноет зашитый Кирой бок. Посмотрел на Киру. Она стояла чуть в стороне, прижав к груди свой рюкзак, и смотрела на него своими огромными, ясными глазами. В них не было страха. Только вера.
​- Ладно, - отрезал Петя. - Сначала отлежаться дайте. А потом разберемся, кто тут главный.

* * *

​Первую неделю Петя почти не вставал с дивана в квартире Вячеслава. К Флоре ехать не стали,зачем ей лишниепереживания?..

​Рана воспалялась, поднималась небольшая температура, но Кира ежедневно меняла повязки, обрабатывала шов перекисью и отпаивала его крепким бульонами. Она буквально не отходила от него. Ее мольберт теперь стоял прямо в его комнате, у окна. Пока Петя спал или просто лежал, уставившись в потолок и слушав, как тикают старые настенные часы, Кира писала.
​На холсте больше не было серых, грязных тонов промзоны. Там появлялся рассвет. Настоящий, сочный, разрезающий январскую тьму. И две фигуры на перроне - сцепившиеся пальцы, которые больше никому не разнять.

​К концу второй недели Петя уже твердо стоял на ногах. Молодой организм, закаленный уличными драками и тяжелой работой, брал свое с какой-то бешеной, бычьей скоростью. Шов стянулся в плотный, ровный багровый шрам. Взгляд снова стал жестким, а движения - уверенными и хищными.
​На базу он приехал в начале февраля.

​Погода стояла морозная, сухая. Ангар, где еще недавно Жигалин пил коньяк и вершил чужие судьбы, встретил его гулом работающих дизелей и запахом свежей соляры. Там собрались все: и старые работяги с автобазы, и молодая пацанва, которая раньше шестерила на Жигалина.

​Петя вышел на середину ангара. На нем была все та же потертая кожаная куртка, но держался он так, будто эта база всегда принадлежала ему по праву.
​- Значит так, - его голос, раскатистый и сухой, мгновенно заглушил шум моторов. - Старые расклады закончились. Кто хочет работать нормально - остается. Заплаты будут вовремя, пацанов на «мясо» больше никто посылать не будет. Но если кто-то решит слить хоть один контейнер восточным или крысятничать за моей спиной...

​Он сделал паузу, медленно обведя ангар темным, тяжелым взглядом.

​- ...закопаю прямо под этим бетоном. Вопросы есть?

​Вопросов не было. Пацаны молча кивали, кто-то приподнял подбородок в знаке уважения. Они видели перед собой не просто «бычка», которого пускают выбивать двери, а человека, который прошёл через ад, выжил и вернулся, чтобы забрать своё.

* * *

​Весной жизнь в районе окончательно переменилась.
​Петя жестко и безжалостно зачистил все жигалинские «хвосты». Он лично встретился с представителями восточной группировки на нейтральной территории. Разговор был коротким. Петя дал понять: автобаза и заправки под ним, влезать туда - себе дороже. Документы, которые Серафим успел спрятать, стали отличным щитом от прокуратуры и районных ментов. Петя умел слушать старого "бухгалтера", и это выгодно отличало его от покойного Михалыча, который верил только в силу и страх.

​К марту Кира закончила свой холст.
​Выставка в областном центре проходила в старом, но отреставрированном Доме культуры с высокой лепниной на потолках. Народу было много: студенты художественных училищ, строгие преподаватели в очках, какие-то городские чиновники от культуры.
​Картина Киры висела в самом центре экспозиции.
​На ней была изображена старая железнодорожная платформа, утопающая в январском тумане. Но туман не выглядел мрачным - сквозь него пробивался яркий, почти ослепительный золотой свет от идущего поезда.
На переднем плане были крупные, детально прорисованные руки: одна - тонкая, женская, с тонкими пальцами; вторая - сбитая, мужская, в мазутных ссадинах. Они держались друг за друга так крепко, что казалось, будто это единое целое.
​И на этой мужской руке каждая жилка, каждый шрам были выведены с такой любовью и точностью, что у зрителей перехватывало дыхание.
​Петя приехал на выставку ближе к вечеру.
​Он не стал заходить в главный зал, где толкались люди в пальто и звучала тихая классическая музыка. Он стоял в полутёмном фойе у высокой мраморной колонны. На нем был строгий темный костюм - Серафим заставил купить для «официальных дел», - в котором Петя чувствовал себя немного непривычно и скованно. В руках он держал огромный букет тёмно-красных, почти черных роз.
​Кира увидела его сквозь стеклянные двери зала. Она бросила разговоры с каким-то седым профессором и прямо в своем легком мартовском платье выбежала к нему в фойе.
​- Ты приехал... - улыбнулась она, останавливаясь в шаге от него.
​- Приехал, - Петя протянул ей цветы. - Я же обещал.
​Она приняла букет, уткнувшись лицом в прохладные лепестки, а потом подняла на него глаза:
- Ты видел картину?
​- Видел, - Петя чуть усмехнулся, глядя на нее снизу вверх. - Руки... ты реально сделала их крепче. Как я и просил в записке)

​Кира шагнуть ближе, положила свободную ладонь ему на грудь - прямо туда, где под плотной тканью пиджака и рубашки угадывался старый шрам от ее собственных, кривых стежков. Сердце под ее ладонью билось ровно, мощно и уверенно.
​- Папа сказал, что тебя вчера снова видели с районными, - тихо прошептала она. - Петь... это когда-нибудь закончится?
​Петя накрыл ее ладонь своей - тяжелой, горячей, сильной.
​- Это уже закончилось, Кир, - спокойно сказал он. - Теперь мы сами решаем, когда и что закончится. В следующем месяце подаем документы в институт. Ты будешь учиться. А я буду следить за тем, чтобы к тебе ближе чем на метр ни одна сука не подошла.

​Он наклонился и зарылся лицом в ее волосы, пахнущие мартовским снегом и свежей краской.
​- Помнишь, что я тебе на перроне сказал? - прошептал он ей на ухо.
​Кира закрыла глаза и только крепче прижалась к его груди.
- Помню, Петь. Помню.

______________________________________

2117 слов

Мне прям нравится эта глава :-)

Жду комментариев))
Ставте звёздочки ☆☆!