Случайные

Аэропорт Уфы имени Мустая Карима встретил их влажной, тяжёлой ночью. Стеклянные двери терминала отражали жёлтый свет фонарей, размытый дождём, который моросил с раннего вечера. Внутри было тихо — рейсы на этот час уже отлетели, новые ещё не прилетели. Охранники в чёрных куртках лениво переговаривались у стоек, эскалаторы замерли в неподвижности, и только редкие пассажиры с чемоданами на колёсиках торопливо шли к выходу, не глядя по сторонам.

Вип-зал для приёма особых гостей располагался на втором этаже, в крыле, куда обычных пассажиров не пускали. Там было по-другому. Мягкие диваны из чёрной кожи, стеклянные столики с глянцевыми журналами на глянцевых обложках, высокие потолки с точечными светильниками, которые давали ровный, приглушённый свет. Пахло дорогим кофе и свежей выпечкой — из маленькой кухни за стойкой, где работала кофемашина. Здесь было спокойно. Здесь не кричали дети и не объявляли рейсы громким металлическим голосом.

Эмили стояла у стойки, поправляла фартук, смотрела в окно. Там, за толстым стеклом, было темно, только мокрый асфальт блестел под фонарями, и где-то вдалеке мигали огни взлётно-посадочной полосы. Она не хотела быть здесь. Не то чтобы не хотела — скорее не могла. Внутри всё дрожало, и не от холода. От того, что случилось сегодня днём. И вчера. И позавчера.

Он ушёл. Просто сказал: «Всё, Эмили, мы расходимся». Не объяснил, не попытался сохранить, не сказал даже, что любит. Просто развернулся и ушёл. А она осталась. Сидела на кухне, смотрела на остывший чай в кружке, которую он купил ей на день рождения. Смешную, с единорогом. Он говорил, что она похожа на этого единорога — такая же нелепая и милая. Теперь она смотрела на кружку и не понимала, что делать. Плакала. Переставала. Снова плакала. Подруги звонили, она не брала трубку. Мама спрашивала, что случилось, она говорила, что ничего. Всё нормально.

Но ничего не было нормально. Её вырвали из привычного мира, как зуб без наркоза. И теперь она стояла здесь, в этом чужом, пахнущем кофе и дорогой кожей вип-зале, и пыталась держать лицо. Потому что деньги нужны. Потому что лето кончается, а в сентябре нужно будет платить за университет, который она так и не выбрала, потому что он всё откладывал и откладывал этот разговор. И теперь она даже не знает сможет ли поступить вообще.

— Эмили, ты в порядке? — Вадим вышел из подсобки, вытирая руки о полотенце. Невысокий, круглолицый, с вечно взъерошенными волосами и добрыми глазами. Он работал здесь уже год, знал всех вип-гостей в лицо, знал, кто любит капучино, кто — эспрессо, кто — просто бутылку минеральной воды без газа.

— Да, — она кивнула, не глядя на него. — Всё нормально.

Вадим не стал лезть. Он видел, что она пришла заплаканная, с красными глазами, которые она пыталась скрыть под слоем тонального крема. Видел, что она сжимает руки так, что костяшки белеют. Но не спросил. Не полез с расспросами. Только спросил, не хочет ли она кофе. Она сказала «нет». Он кивнул, отошёл к стойке, начал протирать чашки. У них были нормальные, рабочие отношения. Не дружеские, нет — они не общались вне смен, не переписывались по ночам, не знали дней рождения друг друга. Но здесь, в этом зале, он был своим. И ей было легче от того, что он не задаёт вопросов.

— Кто сегодня прилетает? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

— Какие-то музыканты, — Вадим пожал плечами. — Я не запомнил. Кажется, рэперы. Из Москвы.

— Рэперы? — она подняла бровь.

— Ну да.

Она не ответила. Рэперы так рэперы. Она всё равно их слушает крайне редко. У неё в плейлисте — инди, иногда поп, иногда старая классика, которую мама ставила по утрам в выходные. Она не знала практически ни одного современного рэпера, кроме может быть Басты, Тимати и Скриптонита и то только потому, что их обсуждали все вокруг.

— Говорят, у них тур, — добавил Вадим. — Они много где были. А теперь вот к нам.

— И долго они здесь?

— Не знаю.

Эмили кивнула. Ей было всё равно. Она хотела только одного — чтобы смена прошла быстро, чтобы никто не приставал с разговорами, чтобы чаевые были хорошими, и чтобы она могла уйти домой, упасть на кровать и снова плакать. Потому что плакать было единственным, что она сейчас умела хорошо.

Она поправила фартук, проверила, не выбилась ли прядь из небрежного пучка на затылке. Волосы были тёмно-русыми, слегка волнистыми, и сегодня она даже не пыталась их уложить — просто собрала в узел и забыла. Всё равно никто не будет смотреть на официантку.

Она так думала.

---

На борту частного самолёта, который нёс их сквозь ночное небо над Уралом, было тихо. Не в смысле «никто не говорил» — просто тихо по-другому. Тишина, в которой можно думать. Или не думать.

Кай сидел у иллюминатора, смотрел на чёрное небо, в котором изредка вспыхивали огоньки далёких городов. Снизу, с земли, эти огоньки казались россыпью драгоценностей, разбросанных по бархатной скатерти. Он смотрел на них, но не видел. Перед глазами всё ещё был ноутбук, который он закрыл полчаса назад. Работа над новым треком не шла. Слова не складывались, бит не ловился, и он чувствовал, как внутри закипает раздражение — на себя, на музыку, на то, что не может выжать из себя ни строчки.

Сережа сидел напротив, раскинувшись в кресле, листал ленту в телефоне. Ноги в высоких ботинках он закинул на соседнее кресло, и стюардесса, проходя мимо, вежливо улыбнулась, но ничего не сказала. Они летели этим рейсом уже несколько часов, и за это время она привыкла к их молчанию.

— Слушай, — сказал Сережа, не поднимая головы. — В Уфе, говорят, хороший чак-чак.

Кай не ответил.

— Ты слышал?

— Слышал, — Кай повернул голову, посмотрел на друга. — Ты об этом думаешь? О чак-чаке?

— А о чём мне думать? Тур почти закончен, осталось несколько городов. Потом можно будет отдохнуть. А пока — надо есть. Я есть хочу.

— Еда будет в вип-зале.

— Вип-зал — это не чак-чак, — Сережа поморщился. — Там эти... канапе, бутерброды с икрой, оливки. Тьфу.

— Не хочешь — не ешь.

— Буду есть. Я есть хочу.

Кай усмехнулся. Коротко, одними уголками губ. Сережа умел его смешить — не специально, просто потому, что был живым, настоящим, не пытался казаться крутым или важным. Они прошли вместе много городов, много ночей, много сцен. И Сережа был единственным, кто мог сидеть с ним в тишине и не требовать, чтобы Кай что-то говорил.

— Как трек? — спросил Сережа, откладывая телефон.

— Никак.

— Забей. После тура допишешь.

— Я не могу забросить. У меня дедлайн.

— Дедлайн — это искусственные рамки, Кай. Музыка не пишется по дедлайнам. Она пишется, когда приходит. А сейчас не идёт — значит, не время.

Кай не ответил. Сережа был прав, но признавать это не хотелось. Он посмотрел в иллюминатор. Огни внизу стали крупнее — они снижались. Уфа приближалась.

— Сколько ещё?

— Минут двадцать, — Сережа взглянул на часы. — Командир сказал, посадка по расписанию.

Кай кивнул, закрыл ноутбук, убрал в рюкзак. Потянулся, разминая шею. Шея затекла — несколько часов в одном положении давали о себе знать. Он провёл рукой по волосам, поправил чёрную футболку, которая сбилась на плече. На пальцах блеснули кольца.

— Ты какой-то загруженный сегодня, — заметил Сережа.

— Устал.

— Мы все устали. Это не ответ.

Кай промолчал. Он не хотел говорить, что его грызёт. Не то чтобы он скрывал — просто не умел формулировать. Иногда на него находило. Чувство, что всё, что он делает, — бессмысленно. Что песни, которые он пишет, — пустышки. Что фанаты, которые слушают его, — просто стадо, которое потребляет контент. Что он сам — просто говорящая голова с картинки. Это проходило. Но сегодня не проходило. Сегодня застряло где-то в груди и не отпускало.

— Эй, — Сережа наклонился вперёд, заглянул в глаза. — Ты здесь?

— Здесь.

— Тогда вылезай. Мы прилетели в Уфу. Там чак-чак. А после чак-чака— концерт. А после концерта — спать. А завтра — новый город. Всё просто.

Кай смотрел на него. Потом кивнул.

— Всё просто, — повторил он.

Самолёт заложил вираж, и в иллюминаторе показались огни аэропорта. Взлётная полоса тянулась вперёд, уходя в темноту, и на ней уже мигали посадочные огни.

— Красиво, — сказал Сережа, глядя в окно.

Кай не ответил. Он смотрел на огни и думал о том, что ничего не красиво. Что всё серо. Что даже огни городов выглядят как искусственные цветы на могиле настоящего мира. Но он не сказал этого вслух. Не хотел портить Сереже вечер.

Самолёт коснулся полосы, мягко, почти незаметно. Колёса зашумели по бетону, и Кай на секунду закрыл глаза. Через несколько минут они уже рулили к терминалу.

— Ну что, погнали, — сказал Сережа, вставая, поправляя куртку. — Нас там наверное уже встречают.

Кай встал следом, взял рюкзак. Надел чёрную кожаную куртку, застегнул одну пуговицу. Поправил цепь, которая лежала поверх. Провёл языком по пирсингу в губе — привычный жест, когда нервничал. Но он не нервничал. Он просто был пуст. И это пустота была тяжелее любого волнения.

— Погнали, — сказал он.

Они вышли из самолёта в ночную Уфу, и влажный, тёплый воздух обдал лица. Пахло дождём и бетоном. Где-то вдалеке гудели машины, и свет фар отражался в лужах на поле. Кай сделал глубокий вдох, выдохнул. Вдох. Выдох. Ничего не изменилось.

— Ты чего застыл? — Сережа обернулся.

— Иду.

Он пошёл за ним. Внутри, в груди, всё ещё было пусто. Но он привык. Он всегда привыкал к пустоте.

---

Эмили стояла у стойки, смотрела на дверь. Вадим сказал, что гости уже приземлились, и через несколько минут они будут здесь. Она поправила фартук, убрала выбившуюся прядь. Внутри всё дрожало — не от волнения, от усталости. И от того, что сегодня она уже не могла плакать. Слёзы кончились. Осталась только пустота.

— Держи, — Вадим протянул ей чашку. — Кофе. Выпей. Тебе нужно.

Она взяла, не глядя. Чёрный, горький. Она не любила чёрный, но сейчас было всё равно. Глотнула, обожглась, но не почувствовала.

— Спасибо.

— Не за что.

Они ждали. Тишина в зале стала плотной, как перед грозой. Эмили смотрела на дверь, за которой вот-вот должны были появиться те, кто прилетел из другой жизни. Из жизни, где не плачут по ночам из-за того, что тебя бросили. Где не считают чаевые, чтобы заплатить за колледж. Где всё по-другому. Или нет. Она не знала.

Дверь открылась, и в ресторан зашли двое.

Эмили обвела их взглядом — машинально, как делала с каждым гостем, оценивая, сколько их, кто из них будет заказывать, кому нужна особенная подача. Но когда взгляд упал на них, она замерла на секунду. Не потому, что они выглядели необычно — хотя да, чёрные куртки, цепи, татуировки, пирсинг, отсутствующие брови. Не потому, что они двигались уверенно, как люди, привыкшие, что на них смотрят. А потому, что она уже видела их. Не вживую — в интернете. Месяц назад, кажется, или два. Её бывший листал ленту, и на экране замелькали эти лица. Он тогда сказал: «Это Viperr, они сейчас очень популярны, ты не слушаешь?» Она не слушала. Ей было всё равно. Но лица запомнились — может, потому что они выделялись, может, потому что он смотрел на них с таким восхищением, на которое она хотела бы смотреть на него. А теперь они стояли здесь, в двух метрах от неё, живые, настоящие, и ей было всё равно. Потому что внутри неё всё ещё болело. Потому что его уже не было рядом, и никакие знаменитости не могли заполнить эту дыру.

Они зашли в сопровождении других работников вип-зала — тех, кто встречал гостей прямо у трапа, провожал через служебные коридоры, минуя общие зоны. Эмили видела их мельком: мужчины в строгих костюмах с бейджами, женщины в чёрных юбках-карандаш, с профессиональными улыбками. Они говорили что-то гостям, показывали дорогу, но когда все оказались в ресторане, бесшумно исчезли, растворились за дверью, оставив их — и её — одних.

Вадим стоял рядом, тоже смотрел на вошедших. Он знал, кто это — может, потому что следил за музыкой, может, потому что ему сказали заранее. Он повернулся к Эмили, понизил голос:

— Давай я их обслужу. Ты сегодня не в форме.

Она знала, что он прав. Руки всё ещё дрожали — не видимо, но она чувствовала эту дрожь где-то внутри, в запястьях, в пальцах. Голова была тяжёлой, а мысли путались, как спутанные нитки. Но она покачала головой.

— Всё нормально. Я справлюсь.

— Эмили...

— Правда, Вадим. Я держусь. Если что — позову.

Он смотрел на неё несколько секунд, потом кивнул. Не спорил. Отошёл к барной стойке, оставил её. Она выдохнула, поправила фартук, провела ладонью по волосам, которые снова выбились из пучка. Взяла себя в руки. Буквально — сжала пальцы в кулак, разжала, снова сжала. Дрожь утихла. Не ушла, но затаилась.

Она подошла к столу, за которым они уже сидели — двое в чёрном, с расслабленными, почти ленивыми позами людей, которые привыкли, что мир крутится вокруг них. Один — с короткими чёрными волосами, с пирсингом в губе и в носу, с кольцами на пальцах. Другой — с такими же короткими волосами, более массивный, более живой, сразу начавший оглядывать зал, меню.

— Здравствуйте, — сказала Эмили ровно. — Меня зовут Эмили, я буду вашим официантом сегодня. Вот меню. Если будут вопросы — я рядом.

Она положила перед ними две кожаные папки с меню, отступила на шаг. Тот что с пирсингом в губе даже не посмотрел на неё. Уткнулся в экран телефона, который держал в руке, — кажется, проверял сообщения, листал что-то. Второй, взял меню, пролистал, хмыкнул.

— Мы позовём, когда определимся, — сказал он, не глядя.

— Хорошо.

Она уже развернулась, чтобы уйти, когда он добавил:

— А чак-чак у вас есть? Настоящий? Не тот, который в упаковке?

Эмили обернулась.

— Да, есть. Домашний. Шеф-повар сам готовит.

— Отлично, — он улыбнулся. Коротко, но искренне. — Тогда мы его возьмём.

Она кивнула, отошла к барной стойке. Вадим уже стоял там, протирал бокалы, делал вид, что не следил за разговором. Но когда она подошла, спросил:

— Ну как?

— Пока нормально, — она пожала плечами. — Они ничего не заказали ещё. Сказали, позовут.

— Тот, с пирсингом, — Вадим кивнул в сторону стола, — это Кai angel, Кай. Другой — 9mice ну или Сережа. Они очень популярны, говорят.

— Мне всё равно, — сказала Эмили. И это была правда.

Она стояла за стойкой, смотрела на часы. Пять минут. Десять. Она уже начала думать, что они забыли про неё, когда тот с меню — 9mice, как сказал Вадим — поднял руку, поманил. Она подошла.

— Мы готовы, — сказал он. — Я буду... — он начал перечислять, быстро, уверенно, называя блюда, которых она не запоминала, потому что голова была занята другим. Она записывала в блокнот, кивала, иногда уточняла. Другой — Кай — молчал. Сидел, смотрел в телефон, даже не поднял головы. Заказал мало: чёрный чай без сахара и что-то лёгкое, она не запомнила что. Сережа заказал много. И конечно, чак-чак.

— Всё? — спросила она, пробегая глазами по списку.

— Всё, — сказал Сережа. — Через сколько?

— Минут двадцать-тридцать, в зависимости от кухни. Я принесу напитки сразу.

— Хорошо.

Она развернулась, сделала шаг, и в этот момент Кай поднял голову. На секунду. На одну короткую, неуловимую секунду его взгляд скользнул по ней — по лицу, по рукам, по тому, как она сжимает блокнот, как напряжены плечи. Она не заметила. Уже отошла. А он проводил её взглядом, потом снова уставился в телефон.

— Ты заметил? — спросил Сережа, провожая её взглядом.

— Что? — Кай не поднял головы.

— Официантка. У неё руки дрожат. И глаза красные. Как будто плакала.

— Может, аллергия, — равнодушно сказал Кай.

— Нет, — Сережа покачал головой. — Она плакала. Я такие глаза знаю.

Кай промолчал. Он заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал. Эмпатия не выключалась по щелчку. Он видел её напряжение, её дрожь, её попытку держаться прямо, когда внутри всё рушилось. Но он не знал её. Поэтому промолчал.

— Ладно, — сказал Сережа, откидываясь на спинку стула. — Не наша забота. Лишь бы чак-чак был вкусный.

Кай усмехнулся. Сережа умел переключаться.

---

Эмили отнесла заказ на кухню, продиктовала поварам, убедилась, что всё поняли. Потом начала готовить напитки. Чай — чёрный, без сахара. Кофе — американо. Вода — с газом и без. Руки слушались. Она делала всё механически, как робот: нажала кнопку на кофемашине, достала чашки, поставила на поднос.

Первые блюда начали выходить через двадцать минут. Она носила их по одному, расставляла на столе, называла каждое, хотя гости не слушали. Сережа что-то говорил Каю, тот иногда отвечал, иногда просто кивал. Они не смотрели на неё. Она была для них такой же частью интерьера, как стул или салфетница. И это было хорошо.

Последним блюдом был чак-чак. Тарелка была тяжёлой, горячей — её только что достали из-под пресса, и мёд ещё пузырился на золотистых кусочках теста. Эмили взяла её, понесла. И на середине пути руки задрожали. Сильно. Так, что тарелка качнулась влево, вправо, и она на секунду представила, как всё это — мёд, тесто, осколки — разлетается по белому полу, как гости оборачиваются, как она стоит посреди этого кошмара с пустыми руками и красным лицом. Она замерла. Вдохнула. Выдохнула. Сжала пальцы.

Тарелка выровнялась. Она донесла, поставила на стол, сказала: «Приятного аппетита». И отошла.

Сережа что-то сказал, но она не слышала. Она шла к барной стойке, чувствуя, как дрожь поднимается выше — от запястий к локтям, от локтей к плечам, от плеч к груди. Она сжала край стойки, вцепилась в него так, что побелели костяшки.

— Вадим, — сказала она, не глядя на него. — Мне нужно покурить.

Он посмотрел на неё. На её лицо — бледное, с красными глазами, которые она уже не пыталась скрыть. На её руки, которые дрожали.

— Иди, — сказал он. — Я их рассчитаю, если что.

— Спасибо.

Она скинула фартук на ходу, сняла белые перчатки, бросила их на стойку. Осталась в белой рубашке, с закатанными рукавами, с растрёпанными волосами. Не глядя на гостей — они всё равно не смотрели на неё — она вышла через служебный выход, в маленький дворик, где разрешали курить персоналу.

Там было темно. Только жёлтый фонарь над дверью да мокрый асфальт под ногами. Она достала сигареты из кармана брюк, зажигалку. Руки дрожали так сильно, что она не могла прикурить с первой попытки. Со второй. С третьей.

— Чёрт, — прошептала она.

Наконец зажигалка щёлкнула, сигарета задымилась. Она сделала глубокую затяжку, закрыла глаза. Дым обжёг лёгкие, но это было хорошо. Это было что-то, кроме пустоты. Она стояла, курила, смотрела на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражался жёлтый свет фонаря. Внутри неё всё ещё болело. Всё ещё дрожало. Но здесь, на улице, в темноте, никого не было. Она могла не держать лицо.

———

В зале было тихо. Сережа доедал чак-чак, запивая его чаем, и что-то листал в телефоне, изредка комментируя увиденное. Кай отодвинул пустую тарелку, допил остывший чай и понял, что сидеть на месте больше не может. Не то чтобы его что-то беспокоило — просто захотелось выйти, глотнуть свежего воздуха, переключиться. И курить. Он не курил много, пару сигарет в день, но сейчас, после перелёта, после тишины в самолёте, после этого странного вечера, захотелось именно этого — дыма, тишины на улице, пары минут наедине с собой.

Он поднялся из-за стола, подошёл к барной стойке, за которой стоял Вадим. Тот протирал чашки, делал вид, что не следит за гостями, но Кай видел — он напряжён. Всегда напряжён, когда рядом люди, которых он знает по обложкам. Кай не любил этого напряжения. Оно делало общение неловким, вынужденным.

— Извините, — сказал Кай, чуть наклонив голову. — Где здесь можно покурить?

Вадим поднял глаза, быстро кивнул, поставил чашку на место.

— Да, конечно. У нас есть специальное место. Выходите из ресторана, поверните налево, пройдёте до конца коридора, там будет дверь с табличкой «Курительная комната для персонала и гостей».

Кай слушал, но уже на полуслове понял, что идти туда не хочется. Слишком далеко, слишком официально. Ему нужен был просто выход на улицу, не обязательно оборудованное место.

— А можно быстрее? — спросил он. — Мне на пару минут. Просто выйти.

Вадим замялся. Он явно не знал, как поступить. Правила запрещали гостям пользоваться служебными выходами, но перед ним стоял не просто гость, а человек, который мог пожаловаться, написать пост, устроить скандал. Или просто уйти недовольным. Вадим не хотел рисковать.

— Вообще, служебный выход... — начал он, но Кай перебил.

— Я быстро. Пять минут. Никто не узнает.

Вадим сдался. Кивнул, указал рукой на дверь слева от стойки.

Кай кивнул, направился к указанной двери. Толкнул её, вышел в маленький внутренний дворик. И остановился.

Она стояла у стены, прижавшись спиной к холодному бетону. Белая рубашка, закатанные рукава, волосы растрёпаны, выбились из пучка и падали на лицо. В пальцах — тлеющая сигарета. И слёзы. Тихие, беззвучные, они просто текли по её щекам, и она не вытирала их. Смотрела на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражался жёлтый свет фонаря, и, казалось, не замечала ничего вокруг. Ни его, ни двери, ни того, что кто-то вышел.

Он замер на секунду. Не от неожиданности — от того, что увидел. Та самая официантка, которая обслуживала их за столом. У которой дрожали руки, когда она несла чак-чак. Которая убежала в курилку. Теперь она стояла здесь, в полуметре от него, и плакала. Не всхлипывая, не закрывая лицо руками. Просто стояла и плакала, как будто слёзы были единственным, что у неё осталось.

Он не знал, что делать. Мог уйти. Вернуться в зал, сделать вид, что ничего не видел. Это было бы проще. Правильнее. Но что-то удержало его. Может быть, эмпатия, которая не выключалась даже тогда, когда он очень хотел, чтобы выключилась. Может быть, понимание. Он тоже плакал когда-то. Один, в темноте, не вытирая слёз. И знал, что это такое — когда больно, а поделиться не с кем.

Он шагнул вперёд, прислонился плечом к косяку, достал сигарету. Не глядя на неё, прикурил, выдохнул дым в ночное небо. Она не заметила его сразу. Только когда он выдохнул, дым попал в поле её зрения, она вздрогнула, повернула голову. Увидела его. Глаза расширились — от удивления, от испуга, от того, что её застали врасплох.

— Я... — начала она, сделала шаг в сторону, будто хотела уйти, но он перебил.

— Не надо извиняться, — сказал он, не глядя на неё. — Я тоже вышел покурить.

Она замерла. Смотрела на него, не зная, что делать. Уйти? Остаться? Он не прогонял. Не смотрел на неё с жалостью. Просто стоял рядом, курил, и это было странно — неловко, но не страшно. Она медленно выдохнула, повернулась обратно к стене, поднесла сигарету к губам. Дрожащие пальцы сжимали фильтр, она сделала затяжку, снова выдохнула. Молчание затягивалось. Он не нарушал его. Не задавал вопросов. Просто курил.

Потом спросил, не поворачивая головы:

— Плохой день?

Она не ответила сразу. Смотрела на дым, который поднимался от её сигареты, и чувствовала, как слёзы снова подступают. Но она не плакала. Не при нём.

— Скорее жизнь, — сказала она тихо. — А не день.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, одними уголками губ. Не насмешливо — скорее понимающе.

— Сколько тебе? — спросил он.

— Семнадцать.

— И ты работаешь здесь.

— Временно. На лето. Если никуда не поступлю — то навсегда.

— А почему ты решила, что никуда не поступишь?

Она замялась. Сжала сигарету в пальцах, посмотрела в сторону. Не хотела говорить. Не хотела вспоминать. Но слова вырвались сами.

— Был парень. Мы вместе готовились. К экзаменам, к поступлению. А он... он ушёл. И я... я просто не знаю, что сейчас делать и куда поступать.

Он кивнул. Не спросил, почему ушёл. Не спросил, как зовут. Просто кивнул. И она была благодарна ему за это. За то, что не лезет. За то, что не задаёт вопросов, на которые нет ответов.

— Что сдавала? — спросил он.

— Обществознание. Английский.

— Тоже сдавал. Давно.

Она не знала, что ответить. Он смотрел на неё, и она чувствовала — он видит. Не её лицо, не её руки, не её дрожь. Видит то, что внутри. То, что она прячет. Он докурил, затушил окурок о стену, но не ушёл. Стоял, смотрел в ночь, и она чувствовала, что он что-то решает.

— У меня тоже, — сказал он после паузы. — Не всё гладко.

Она подняла голову, посмотрела на него. Он не смотрел на неё — в ночь.

— Трек не могу закончить. Альбом не скоро выйдет, но почему то не могу взяться за другие пока не закончу именно этот трек. А слова не лезут. Вообще. Сижу, смотрю в экран, и пусто.

Она не знала, что сказать. Не знала, почему он говорит это ей — чужой девушке в ночной курилке. Может быть, потому что она не спросит лишнего. Может быть, потому что ей тоже больно, и он чувствует это.

Он достал телефон, открыл заметки, протянул ей.

— Посмотри.

Она взяла. Экран светился в темноте, и она прочитала. Строчки, неровные, рваные, как дыхание перед прыжком. Она читала, и внутри неё что-то щёлкало. Не боль. Не облегчение. Что-то другое — узнавание?

«Я-я, раз-два-три-четыре-пять V-шек, и нам похуй
Двадцать человек охраны, типа невозможно сдохнуть
Быть таким, как я, как будто вообще даже неплохо»

Она перечитала. Не один раз. Потом ещё. Слова врезались в память, как будто она уже знала их. Как будто они ждали её. Она подняла глаза, посмотрела на него. Он ждал. Не торопил.

— Это... это не закончено? — сказала она.

— Нет, — он кивнул. — Третий куплет. Последний. Я не могу его закончить.

— А тебе нужен вообще этот третий куплет? — спросила она.

Он вопросительно посмотрел на нее не понимая о чем она.

Она смотрела на экран, на строчки. И внутри, в той пустоте, где болело, вдруг появилось что-то ещё. Не мысль — импульс. Она взяла телефон, нажала на клавиатуру. Палец дрожал, но она писала. Быстро, не задумываясь, не редактируя. Строчки ложились одна за другой, как будто кто-то диктовал их ей. Она остановилась, перечитала. Вернула телефон.

Он взял, посмотрел. Читал. Молча. Потом начал читать вслух, тихо, почти шёпотом, голосом, который она слышала только в записях бывшего, но который теперь звучал здесь, в двух метрах от неё.

«Её губы пахнут смертью, она любит никотин
Я тону в них до рассвета, но я такой не один
В воздухе запах денег, и она делает спин
Scary будто Halloween, scary будто Halloween»

Он замолчал. Смотрел на экран. Потом поднял глаза на неё. В его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать.

Она поняла, что должна объяснить. Сжала сигарету в пальцах, выдохнула.

— Мой бывший... он тоже увлекался музыкой. Не так, как вы. В смысле, не профессионально. Но он... он писал. И я... я хотела быть ближе к нему. Читала то, что он слушал. Слушала то, о чём он говорил. Немного разбираюсь. Не как профессионал. Просто... чтобы понимать. Я поэтому и спросила насчет третьего куплета, а нужен ли он тут, как будто бридж между первым и вторым вполне нормально идет.

Она замолчала на секунду.

— Это не серьёзно, — добавила она тихо. — И мне это не нравится. Особенно сейчас. Когда любое напоминание о нём... — она не договорила. Сжала губы, чтобы не заплакать.

Он смотрел на неё. Долго. Потом убрал телефон в карман.

— Спасибо, — сказал он.

Она не знала, за что он благодарит. За строчки? За честность? За то, что она не убежала?

Он стоял, смотрел на мокрый асфальт, на жёлтый свет фонаря, который дрожал в лужах. Внутри него что-то щёлкало, пульсировало, не давало покоя. Недоумение. Интерес. Что-то ещё, чему он не мог дать имя.

Она закончила трек. Тот самый трек, над которым он бился неделю, стирая клавиши, переписывая строчки, удаляя, начиная заново. Трек, который не шёл, не ловился, не дышал. А она — девчонка в белой рубашке, с красными глазами и дрожащими руками — взяла телефон, написала что-то за минуту, и это оказалось тем, что нужно. Не гениально. Не идеально. Но живым. Настоящим.

Он думал о том, как она стояла здесь, плакала, но вышла на работу. Не сломалась. Не закрылась дома. Это вызывало уважение. Он знал, что такое — вставать и идти, когда внутри пусто. Он делал это много раз.

И ещё. Она не вешалась на него. Не визжала, не просила селфи, не смотрела на него как на бога. Она даже не узнала его сначала — или сделала вид, что не узнала. Ей было всё равно. И это было странно. Привыкший к толпам фанатов, к визгу, к тому, что его воспринимают как ожившую картинку, он вдруг столкнулся с равнодушием. Не демонстративным, не наигранным — настоящим. Ей было больно. Ей было не до него. И это задело. Не обидело — задело. Как будто внутри, в том месте, которое он считал мёртвым, кто-то щёлкнул выключателем.

Он повернулся к ней. Она стояла, сжимая в руках потухшую сигарету, смотрела на него настороженно, как на зверя, который может прыгнуть в любую минуту. Он усмехнулся про себя.

— Я помогу тебе, — сказал он. — Но ты будешь работать на меня.

Она не поняла. Нахмурилась, сжала губы, будто проверяла, не ослышалась ли.

— Что? — переспросила она.

— Я помогу тебе поступить в Москву, — повторил он. — Найду жильё. Деньги. Всё, что нужно. Но ты будешь работать на меня. Как менеджер. Ничего сложного. Тем более, ты меня устраиваешь.

Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — недоверие, удивление, страх. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но он перебил.

— Я здесь на день. Потом улетаю. Если захочешь — придёшь. — Он протянул руку. — Дай телефон.

Она замешкалась. Потом достала из кармана старенький айфон с треснувшим экраном, разблокировала, отдала. Он взял, открыл заметки. Написал адрес: «Гостиница Башкирия». Номер комнаты. Свой номер телефона. Набрал его, чтобы записать у себя. И юзернейм в Telegram. Вернул телефон.

— Если надумаешь — приходи. Поговорим.

Она смотрела на экран, на строчки, которые он написал, потом на него. Не знала, что сказать. Он уже собрался уходить, взялся за ручку двери, но обернулся.

— Как тебя зовут?

— Эмили, — ответила она.

Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

— Значит, Эми.

Открыл дверь, вышел. Она осталась стоять, сжимая телефон в руках, чувствуя, как внутри, в той пустоте, что-то дрожит. Не страх. Не надежду. Что-то другое, чему она не могла дать имя.

Она зашла в зал через минуту. Вадим уже убрал со столов, Сережа сидел, нетерпеливо постукивая пальцами по столу, и когда увидел их — сначала Кая, потом Эмили, появившуюся из той же двери, — его лицо расплылось в хитрой, почти мальчишеской улыбке.

— Ого, — протянул он, переводя взгляд с Кая на Эмили и обратно. — Я всё понял. Я тут ужинаю, а вы там... знакомитесь.

Кай закатил глаза. Медленно, выразительно.

— Не начинай.

— Я ничего не говорю, — Сережа поднял руки в притворной невиновности. — Я просто рад, что ты наконец-то нашёл общий язык с местным персоналом. Очень продуктивно.

Кай не ответил. Сел на своё место, взял телефон, сделал вид, что проверяет сообщения. Сережа не унимался.

— И долго вы там? Пять минут? Десять? Я уже думал, ты сбежал.

— Я вышел покурить.

— Понятно, — Сережа кивнул, и в его голосе было столько намёков, что хватило бы на целый роман. — Покурить. Конечно.

Кай поднял голову, посмотрел на друга. Взгляд был спокойным, но в нём читалось предупреждение. Сережа понял, усмехнулся, но тему закрыл.

Эмили тем временем подошла к столу, взяла терминал, чтобы рассчитать их. Сережа расплатился, оставил чаевые — щедро, не глядя. Она поблагодарила, отступила в сторону. Они встали из-за стола, собрались уходить. Кай накинул куртку, поправил цепь. Уже взявшись за дверь, обернулся. Посмотрел на неё — на её бледное лицо, на красные глаза, на то, как она сжимает терминал в руках, будто он может спасти её от падения.

— Пока, Эми, — сказал он. — Жду звонка.

Она не ответила. Смотрела, как он уходит, как дверь закрывается за ним, как Сережа что-то говорит ему на ходу, а он не слушает. Стояла, сжимая телефон в кармане, и чувствовала, как внутри, в той пустоте, появляется что-то новое. Не надежда. Пока нет. Но что-то, что могло стать надеждой. Если она позволит. Если решится. Если позвонит.

Она не знала, позвонит ли. Не знала, что будет завтра. Не знала, кто он — спаситель или очередная ловушка. Но знала одно: сегодня она выстояла. Не сломалась. Не убежала. И это уже было победой. Маленькой. Той, которую никто не заметил. Кроме неё. И, может быть, кроме него.

——————————-
как я уже написала в описании истории, что в процессе скорее всего будут изменения, так же как и в названии глав и прочего. если вы заметили ошибки или какие то несостыковки в сюжете, прошу писать об этом в комментарии. 2 глава редактируется. всем удачи💞