Отказ от причуды
На следующий день был выходной.
Я знала это, потому что мама не спешила. Не собиралась на работу. Не говорила «быстрее, мы опаздываем». В доме было слишком тихо. Настолько, что мне казалось — если я пошевелюсь резко, что-то снова треснет.
Я проснулась раньше обычного.
Сначала я просто лежала и смотрела в потолок. Проверяла, чувствую ли своё тело. Руки. Ноги. Сердце.
Оно билось.
Медленно. Осторожно. Будто тоже боялось.
Шариков рядом не было. Все они лежали в стеллаже. Раньше я бы уже держала хотя бы один в ладони — просто чтобы убедиться, что они со мной. Сегодня — нет.
Я боялась.
Не шариков.
Себя.
Когда в дверь позвонили, я вздрогнула так сильно, что села.
— Тэнси, — мягко сказала мама из кухни. — Это ребята. Они зовут тебя гулять.
Сердце сжалось.
Ребята.
Кацуки.
Изуку.
Они знали меня. Они всегда были рядом. Но сейчас это слово звучало иначе. Как будто они могли... чего-то хотеть. Как будто они могли спросить.
Я встала медленно. Очень медленно. Каждое движение проверяла — не распадаюсь ли я снова.
— Я... могу не идти? — тихо спросила я.
Мама посмотрела на меня внимательно. Не строго. Не обеспокоенно. Просто — по-настоящему.
— Можешь, — сказала она. — Но если хочешь пойти — я рядом. Даже если меня не видно.
Я кивнула.
Я хотела пойти.
Но боялась.
Когда я вышла во двор, Кацуки сразу меня заметил.
— О, прилипала вышла, — фыркнул он, как обычно. — наконец-то!
Раньше я бы ответила. Что-нибудь. Даже огрызнулась бы. Сегодня — нет.
Я остановилась в двух шагах от них.
Изуку улыбнулся.
— Привет, Тэнси, — сказал он тихо. — Ты... в порядке?
Я кивнула. Слишком быстро.
— Да, — сказала я. — Я просто... не буду сегодня.
— Чего не будешь? — нахмурился Кацуки.
— Ничего, — быстро сказала я. — Просто гулять.
Он фыркнул.
— Странная ты сегодня.
Я не подошла ближе. Не села рядом. Я держала дистанцию, словно между нами была невидимая линия, которую нельзя переступать.
Мы пошли к площадке. Они бежали вперёд. Я шла позади.
Каждый раз, когда Кацуки хлопал ладонями — даже просто от нетерпения — я вздрагивала. Каждый раз, когда Изуку подходил ближе, я отступала на шаг.
— Тэнси... — тихо сказал он. — Ты на нас злишься?
Я резко покачала головой.
— Нет.
Это была правда.
Я не злилась.
Я боялась.
Мы сидели на качелях. Они раскачивались. Я — нет. Я просто держалась за цепи, не поднимая ног.
— Ты вчера не пришла, — сказал Изуку. — Мы думали, ты заболела.
Я сжала пальцы сильнее.
— Почти, — ответила я.
Кацуки хмыкнул.
— Ты чё, теперь всегда такая будешь? Тихая.
Я посмотрела на него. На его руки. На ладони.
-Больше не буду..использовать свою причуду, ну точнее шариками..
— Чего? — Кацуки повернулся резко.
Я не знала, как объяснить. Как сказать, что если я снова возьму слишком много — меня не станет. Что внутри меня теперь пустота, которая помнит, как быть ничем.
— Просто... — я посмотрела на землю.
Изуку первым понял, что что-то не так.
— Ты боишься нас? — спросил он очень тихо.
Я не ответила.
Это был ответ.
Кацуки нахмурился. Не злобно. Растерянно.
— Эй... — сказал он. — Ты ж не думаешь, что мы тебя... заставим?
Я пожала плечами.
— Я не знаю.
И это тоже была правда.
Мы сидели молча.
Ветер качал качели. Где-то смеялись другие дети. Мир продолжал быть нормальным. Только я — нет.
Но потом Изуку сделал шаг. Очень осторожный. Не ближе ко мне — а чуть в сторону. Чтобы я могла подойти сама.
— Мы не будем, — сказал он. — Если ты не хочешь. Никогда.
Кацуки фыркнул.
— Ага. Делай, как хочешь, прилипала. Только не исчезай.
Я посмотрела на него.
И впервые с утра... стало чуть легче дышать.
Я не подошла ближе.
Но я перестала отступать.
И это было всё, на что я была способна в тот день.
Прошло несколько месяцев.
Я знала это не по календарю и не по датам — я просто заметила, что перестала считать дни с того момента, как рассыпалась. Страх стал не острым, а тихим. Он больше не кричал внутри, не сжимал горло. Он просто жил во мне, как тень, которая всегда знает, где ты стоишь.
Я больше не использовала причуды.
Не потому что не могла.
А потому что могла — и не хотела.
Шарики никуда не делись.
Я всё ещё могла спрашивать. Всё ещё могла слышать «да». Всё ещё чувствовала, как в ладони появляется тепло, как воздух уплотняется, как рождается новый шар — другой цвет, другой вес, другое дыхание.
Но я не клала их в рот.
Ни разу.
Я держала шарик в ладонях, рассматривала, иногда подносила к уху, будто могла услышать, как он шепчет. А потом — аккуратно убирала в мешочек. А приходя домой клала их в ячейку на стеллаже и подписывала причуду.
Как коллекцию.
Как доказательство, что могу — но выбираю не делать.
Мама ничего не говорила.
Она видела, что я больше не тренируюсь. Что не пробую. Что не проверяю пределы. Иногда я ловила её взгляд — внимательный, чуть тревожный, но она не задавала вопросов.
Она знала: если спросит — я снова начну бояться.
В детском саду всё было... обычно.
Кацуки всё так же кричал, взрывал, бегал быстрее всех и злился, если кто-то не успевал за ним. Иногда он называл меня «прилипалой», иногда — просто по имени. Я заметила, что он перестал смотреть на мои руки.
Изуку всё так же наблюдал. Записывал. Думал. Иногда он смотрел на мешочек у меня на поясе, но никогда не спрашивал, что там.
Один раз он всё-таки не выдержал.
— Ты больше не используешь? — спросил он тихо, когда мы сидели на ступеньках.
Я покачала головой.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Он нахмурился.
— Но ты же можешь. Ты... такая сильная.
Я посмотрела на него.
— Я не сильная, — сказала я спокойно. — Я просто умею брать.
Он задумался.
— А почему тогда ты продолжаешь?
Я знала, что он имеет в виду.
— Почему я продолжаю копировать? — переспросила я.
Он кивнул.
Я посмотрела на мешочек.
— Потому что это не опасно, — ответила я. — Пока я не использую — они не лезут внутрь меня. Они не путают мои мысли. Не говорят моим голосом.
— И ты не боишься? — спросил он.
Я пожала плечами.
— Боюсь, — честно сказала я. — Но это другой страх.
Кацуки, который всё это время делал вид, что не слушает, вдруг фыркнул:
— Тупо как-то. Иметь силу и не использовать.
Я посмотрела на него.
— А если сила сломает тебя? — спросила я.
Он замолчал.
Я продолжала собирать.
Некоторые дети разрешали легко — им нравилось, что их причуда становится шариком. Они смеялись, когда я показывала: вот, смотри, теперь я тоже могу... — и я показывала не используя, просто позволяя шару светиться, двигаться, проявлять характер.
Некоторые отказывались. Я принимала это спокойно.
Я больше не уговаривала. Не ждала. Не надеялась.
Шарики стали похожи на воспоминания. Не на оружие.
Иногда ночью я доставала один. Любой. Сидела на кровати и смотрела, как он переливается в темноте. Я чувствовала — если захочу, если поддамся, если сделаю шаг... он станет частью меня.
Но я не делала этого.
Потому что я помнила, как это — смотреть на своё тело со стороны.
Потому что я знала цену.
И потому что впервые в жизни мне было важно не то, что я могу,а то, что я выбираю.
Я всё ещё была Тэнси.
С причудой.
Но без применения.
И это было самым трудным контролем из всех.