Платок, изменивший всё
Я вернулся домой поздней ночью после небольшой вечеринки у Дэна. Тишина огромного трёхэтажного особняка встретила меня, словно напоминание: я привык получать всё, чего только пожелаю. Роскошь была моей обыденностью.
Мой отец, Дэвид Уилсон, — один из крупнейших бизнесменов города. Когда‑то он жил скромно, но после встречи с моей мамой его жизнь изменилась: состояние начало расти, словно по волшебству. Отец выглядел старше своих лет — не слишком высокий, с карими строгими глазами и каштановыми волосами, уже тронутыми сединой. Я редко проводил с ним время: с самого детства он был поглощён делами и почти не уделял мне внимания.
Зато мама, Амелия Мартин, всегда была рядом. Она унаследовала состояние своего отца, но богатство не изменило её доброты. Кареглазая брюнетка с шелковистыми чёрными волосами, которые всегда блестели, словно полированные. Она любила меня без условий и ограничений.
Однажды, когда мне было шесть лет, мы втроём отправились отдыхать в Дубай. Полёт прошёл отлично, мы заселились в отель, разложили вещи и легли спать. В те дни отец казался по‑настоящему счастливым…
Но всё изменилось на следующий день.
Мы решили пообедать в ресторане. Мама заказала салат и клубничный коктейль, отец — спагетти и сок, а я — пиццу и колу. Официантка в платке принесла заказ, и мы приступили к еде.
Вдруг мама побледнела, схватилась за горло и упала в обморок.
Её срочно увезли в больницу, сделали операцию. Врач сказала, что мама выжила, но сильно ослабла и нуждается в длительном лечении. На следующий день мы вернулись в Лос‑Анджелес, и маму сразу поместили в клинику.
Позже выяснилось жуткое: в салат, который она заказала, официантка в платке намеренно подложила кусочки арахиса — хотя её чётко предупредили, что у мамы тяжёлая аллергия и даже малейшая доза может быть смертельно опасной. Из‑за этого развилась острая реакция, и после выписки из больницы она потеряла способность ходить.
С того дня я ненавидел всё, что напоминало мне о той женщине. Её платок, её лицо, её голос — всё вызывало во мне жгучую ненависть. И особенно — девушек в платках.
Сейчас, когда я приближался к совершеннолетию, мама всё ещё лежала в больнице. Я навещал её, приносил любимые орхидеи — она всегда улыбалась, увидев их, хотя в глазах читалась усталость.
И вот сегодня, как на зло, в мой класс перевелась девочка в хиджабе. Она ещё и осмелилась сесть за мою парту. В голове тут же созрел план: я решил издеваться над ней — ведь она, как и та женщина, причинившая боль моей маме, казалась мне воплощением зла.
После первого урока Алия куда‑то торопливо направилась, и мне стало любопытно. Я решил проследить за ней. Оказалось, она без разрешения пришла на мою гоночную трассу — место, где я находил покой и где никто не мог меня потревожить. Я спрятался за углом и наблюдал, как она расстелила коврик рядом со скамейками и начала молиться — совершала намаз.
Прошло пять минут, она уже собиралась уходить, но вдруг заметила меня. Её взгляд стал испуганным — она явно не ожидала, что кто‑то следит за ней.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она.
— Это моя трасса, — ответил я.
Она не поверила. Я и сам не понял, почему вдруг начал оправдываться перед ней, но неожиданно для себя добавил:
— Здесь я могу быть собой.
Осознав, что слишком открылся, я резко оборвал разговор и велел ей уходить. Она молча развернулась и пошла прочь.
Я последовал за ней к школе, размышляя, почему так легко открылся ей. В голове крутилось: «Она мусульманка. Я их ненавижу». Но в тот момент, когда начался урок алгебры, я поймал себя на том, что неотрывно смотрю на неё.
Алия обернулась, и её карие глаза, похожие на звёзды в ночном небе, встретились с моими. Я на мгновение забыл, что собирался её унизить.
— Чего ты хочешь от меня? — тихо спросила она.
Вместо ответа я глупо улыбнулся — сам не понимая почему.
Эмили Джонсон, учительница, спросила, кто пойдёт к доске. Я неожиданно предложил вызвать Алию. Мне хотелось увидеть, как она растеряется у всех на глазах. Но когда она вышла и уверенно решила задачу, Эмили похвалила её:
— Молодец, Алия, всё правильно.
Я был поражён. До последнего думал, что она ошибётся.
Уроки закончились, мы вышли из школы. По дороге домой я всё думал о ней. Почему её глаза не выходят у меня из головы? Почему сердце бьётся чаще, когда я вспоминаю её взгляд?
Я придумал ей прозвище — «Звёздочка». Оно идеально ей подходило.
«Алан, приди в себя, — мысленно одёргивал я себя. — Она мусульманка. А все они…»
Но эти слова уже не звучали так уверенно. С этими противоречивыми мыслями я погрузился в сон.