Смотри сюда

Всю неделю Лика ходила с камерой.
Не прятала её в рюкзак как обычно, а носила на шее, открыто, как будто решила что-то для себя и теперь просто делала. Снимала всё подряд: коридоры между парами, двор в обед, столовую в час пик, людей, которые не знали, что их снимают.
Девушка у окна читает, подбородок на ладони, страница почти не листается. Щёлк. Двое парней у доски объявлений спорят о чём-то. Один машет руками, второй скрестил руки и явно не согласен. Щёлк. Уборщица тётя Валя везёт тележку по коридору третьего этажа, она явно устала, это видно по плечам, но насвистывает вполголоса. Щёлк.

Лика ходила и смотрела. Когда смотришь через объектив, не нужно быть частью того, что видишь. Можно быть рядом и при этом отдельно.
В среду она поймала хороший кадр: преподаватель по истории стоял у окна в конце коридора, смотрел на улицу, не зная, что за ним наблюдают. Что-то в его позе было усталость, или задумчивость, или что-то между /такое/. Лика подняла камеру, выдержала дыхание.
Щёлк.
Хорошо. Очень хорошо.
Она опустила камеру и почти улыбнулась.
***
В четверг всё пошло не так.
Большая перемена, второй этаж, коридор у кабинета физики. Лика стояла у стены, просматривала снимки — перелистывала медленно, иногда останавливалась, иногда качала головой.
Она не сразу заметила их.
Трое парней, старшекурсники, громкие, с таким видом, которым всё вокруг кажется игрой. Один из них подошёл сзади быстро, выдернул камеру из рук Лики.
— Ой, смотрите, фотограф.
— Отдай, — сказала Лика ровно.
— Да ладно, мы только посмотрим. — Парень держал камеру высоко, разглядывал. — О, тут целый архив.
— Отдай, пожалуйста.
Она спешно шагнула к нему. Он засмеялся и отступил на шаг, перекинул второму. Лика развернулась. Второй поднял камеру над головой, отвёл руку.
— Попробуй, достань.
Она попробовала. Встала на носки, потянулась, пальцы прошли в сантиметре. Он отступил ещё на шаг, поднял выше, лицо довольное, как у человека, которому досталась лёгкая игра. Лика шагнула снова. Он снова отступил. Третий стоял чуть в стороне и смеялся, первый что-то говорил, но она не слышала, только видела камеру в чужих руках, ремень болтается, объектив смотрит вниз.
— Да расслабься...
Она не отвечала. Смотрела только на камеру. Прикинула расстояние, если зайти справа, если быстро. Шагнула вправо, второй среагировал раньше, перекинул первому. Первый поймал одной рукой, небрежно, как что-то лёгкое и незначительное.
Лика остановилась.
Дыхание было ровным. Она следила за этим.
— Отдайте, — её голос стал тише.
Первый обернулся на что-то за спиной, кто-то окликнул из коридора, или показалось, и на секунду рука с камерой опустилась. Он бросил второму не глядя. Камера полетела через коридор, второй потянулся поймать, шагнул навстречу, но не рассчитал. Пальцы задели ремень, камера крутанулась, скользнула…

И упала.
Звук был короткий и страшный; треск, стекло, что-то мелкое покатилось по плитке.
В коридоре стало слишком тихо.
Лика смотрела на пол.
Объектив раскололся. Корпус лежал неправильно, так не должен лежать.
Парни переглянулись. Один сказал вполголоса что-то вроде “ну всё, уходим”, и они растворились в коридоре, как будто ничего не было.
Лика опустилась на колени.
Собирала осколки молча и аккуратно, складывала в ладонь. Маленький кусок стекла, крышка объектива, что-то, что она не могла опознать. Руки не дрожали.
Она смотрела на осколки в ладони и видела папу, который достаёт камеру из коробки осторожно, как достают что-то ценное. Маму, которая стоит рядом и смотрит на неё, ждёт реакции.
“Ну как, нравится?”
Лика тогда не нашла слов. Просто взяла камеру обеими руками и прижала к груди.
Теперь в ладонях были осколки.
Лика встала. Сложила всё в платок, убрала в карман. Прижала то, что осталось от камеры, к груди и пошла. Быстро, мимо коридора, мимо лестницы, мимо гардероба.
На улице было холодно. Она не остановилась.
Шла, пока ноги не привели её в конец университетского парка.
Там была скамейка старая, деревянная, в стороне от дорожки. Лика опустилась на неё.
Достала камеру. Смотрела на неё. Потом начала осторожно, почти бессмысленно пытаться совместить осколки. Они не совмещались. Руки двигались сами.
“Папа всегда говорил: покажи, что вышло. Садился рядом, смотрел каждый снимок. Никогда не торопил. Никогда не говорил, что это несерьёзно.”
Слёзы накрыли грубо и без пощады. Дыхание рвалось, сбивалось, никак не находило ритм. Она не пыталась остановить их, не тянулась вытереть лицо. Просто сидела, уставившись на осколки, зажатые в ладони.
“Камеру можно починить. Можно купить новую. Это просто вещь.”
Но это была не просто вещь.
Это был последний подарок от родителей.
***
Кира увидела их случайно.
Шла по второму этажу с кофе, никуда не торопилась, когда услышала смех и увидела троих у стены. Увидела, как камера летит по воздуху. Как падает.
Остановилась.
Посмотрела на Лику, которая опускается на колени и собирает осколки молча, аккуратно, как собирают что-то невосполнимое.
Парни уже уходили.
— Стоп.
Голос был тихим. Именно поэтому они остановились.
Кира подошла медленно, спокойно, с тем выражением, которое те, кто её знал, называли плохим знаком.
— Вы понимаете, что сломали?
— Да ладно, случайно…
— Завтра, — сказала Кира, — жду вас здесь. С деньгами на новую камеру. Или я найду другой способ решить этот вопрос.
Пауза.
Переглянулись.
— Поняли, — сказал один. Тише.
— Тогда идите.
Они ушли.
Кира обернулась, Лики уже не было. Только несколько осколков стекла на плитке.
Она пошла следом.
Лику она нашла в конце парка.
Та сидела на скамейке, такая маленькая, сгорбленная, камера на коленях. Плакала не тихо, не сдержанно, по-настоящему. Плечи тряслись. Дыхание сбивалось. Она пыталась что-то сложить из осколков в ладони и не могла.
Кира остановилась.
Посмотрела на её руки, на то, как Лика держит сломанную камеру обеими ладонями, бережно, почти неподвижно.
Подошла. Села рядом, но не касаясь.
— Лика.
Та не подняла головы. Только сжала камеру сильнее.
— Мне жаль, — тихо сказала Кира. — Так не должно было случиться.
Лика молчала. Дыхание сбивалось, не находило ритма.
Кира смотрела на её пальцы упрямо, раз за разом, пытались свести вместе то, что уже не сходилось.
— Это был их подарок…, — голос сорвался.
Пауза.
— Последний.
Пальцы замерли.
— Они купили её…
Она не договорила.
— А потом их не стало.
Кира ничего не сказала. Только обняла её осторожно, одной рукой.
Лика не отстранилась. Уткнулась в плечо и заплакала сильнее, уже не сдерживаясь.
Кира держала её молча. Смотрела поверх её головы на листья, которые гнал ветер по дорожке.
Она вспомнила, как однажды сидела на полу и держала в руках что-то сломанное. Тогда никто не пришёл.
Лику она не отпускала.
Её дыхание медленно выравнивалось, с паузами.
Лика выдохнула длинно, с дрожью. Отстранилась. Быстро вытерла щёки рукавом, отвернувшись.
— Прости.
— Тебе не за что просить прощения.
Лика сидела неподвижно.
Кира помолчала, потом встала и взяла её за руку.
— Пошли.
Лика не спросила куда. Просто поднялась. Камеру держала всё так же.
Они вышли из парка молча.
Мотоцикл стоял у парковки.
Кира помогла спокойно надеть шлем, без лишних слов, застегнула ремешок.
Лика стояла, позволяя. Не двигалась. Не вмешивалась.
Они сели, и мотоцикл тронулся.
— Держись, — сказала Кира. — Не думай. Просто отпусти.
Лика сначала взялась осторожно, потом прижалась сильнее, когда /мотоцикл набрал/ скорость. Первые минуты смотрела на дорогу, на машины, на светофоры, следила за всем сразу, как будто это помогало. Камера была в рюкзаке, осколки в кармане. Она думала о них.
Потом Кира свернула на набережную.
Здесь было широко и пусто, река блестела справа, ветер бил в шлем. Город отступил, но не исчез, стал фоном, чем-то, что происходит параллельно и не требует ответа. Дорога разворачивалась навстречу прямая, длинная, без остановок и внутри что-то начало отпускать, медленно, как отпускает то, что держалось слишком долго.
Плечи расслабились сами. Дыхание выровнялось. В какую-то секунду она поняла, что думает не об осколках.
Кира не говорила ничего. Просто вела уверенно, без спешки.
Они проехали мост, потом старые кварталы с узкими улицами, где дворы мелькали один за другим. Бельё на верёвках. Кошка на подоконнике. Старик с газетой. Лика смотрела на всё это и не знала зачем, просто смотрела.

Потом закрыла глаза и почувствовала только скорость, и ветер, и то, как город несётся мимо, не требуя ничего взамен.
Она разжала пальцы на куртке Киры медленно, сначала одна рука, потом другая и развела их в стороны, просто так, просто чтобы почувствовать. Ветер ударил в ладони. Она сидела с раскрытыми руками, и город летел навстречу весь сразу, широко, без рамки объектива.
Кира покосилась на неё в зеркало.
Ничего не сказала. Но чуть прибавила скорость.
Они ехали долго: через кварталы, которых Лика не знала; мимо рынка, который уже закрывался; мимо старой церкви с облупившейся краской; мимо сквера, где кормили уток. Солнце опускалось медленно и нехотя, окрашивая всё в тёплый рыжий свет.
Кира свернула на узкую дорогу вверх.
Серпантин. Деревья по сторонам, старый асфальт, с выбоинами. Мотоцикл урчал на подъёме. Лика снова взялась за куртку крепче, потому что дорога петляла, и это было другое, не страшное, но требовавшее держаться.
Они выехали наверх.
***
Холм был пустым.
Площадка у края обрыва, старая скамейка, осыпавшийся парапет. И город внизу: крыши, шпили, река, которая блестела далеко, мосты, огни которые уже начинали загораться, хотя солнце ещё не село. Небо было рыжим у горизонта и синим высоко, и в этом переходе было что-то такое, что хотелось остановить.
Кира заглушила двигатель.
Ветер. Далёкий шум города снизу. Где-то птица.
Лика сняла шлем.
Посмотрела вниз.
— Получились бы хорошие…, — сказала она тихо.
Кира посмотрела на неё.
— Кадры, — уточнила Лика, — вот это. — Она чуть повела рукой. — Как закат отражается в реке. Крыши в этом свете. — Помолчала. — Папа всегда говорил, что я трачу плёнку на ерунду. Смеялся. А потом просил показать, что вышло, и смотрел дольше всех.
Кира молча слушала.
— Мама не понимала, зачем фотографировать незнакомых людей. Говорила, сфотографируй нас, семью. — Лика чуть улыбнулась, едва заметно. — А я говорила, что семью я и так помню.
Голос чуть дрогнул на последнем слове. Она сжала губы.
— Как их звали? — спросила Кира.
— Таня и Сергей, — сказала Лика.
— Расскажи про них, если хочешь.
Лика быстро посмотрела на неё, а потом на город.
— Папа чинил всё сам, — сказала она, наконец. — Даже то, что не умел чинить. У нас дома всегда что-то было разобрано и собрано обратно немного не так. Мама говорила, что это художественный беспорядок. — Пауза. — Он научил меня ездить на велосипеде за один день. Сказал, что я научусь быстро, потому что не боюсь падать. Я упала раз восемь. Но он был прав.
Кира улыбнулась.
— Мама пела, когда думала, что её не слышат. Всегда одно и то же, какая-то старая песня. Я никогда не спрашивала, как она называется. — Лика задумалась. — Теперь уже не спрошу.
Солнце коснулось горизонта. Внизу медленно загорались огни. Лика помолчала. Потом добавила:
— Папа видел как я смотрю. Говорил: ты смотришь иначе, чем другие люди. — Она помолчала. — Они копили несколько месяцев. Я не знала. Просто утром на день рождения на столе стояла коробка.
Она выдохнула.
— Я взяла её… и не нашла слов. Просто стояла и смотрела на подарок. А папа засмеялся: “Ну что, доволен наш фотограф?” – Пауза. — Через пару месяцев их не стало.
Ветер прошёл по холму. Лика не пошевелилась.
— Я не умею говорить про это, — сказала она тихо. — Обычно не говорю. Совсем.
Кира смотрела на город внизу. Помолчала.
— Понимаю, — сказала она, наконец. — Потому что тоже не умею.
Лика посмотрела на неё.
Кира не объяснила. Просто сидела рядом, смотрела вперёд, и в этом молчании было что-то такое, что не требовало слов.
Солнце скрылось за горизонтом.
Небо стало лиловым, потом синим. Город внизу горел тихо, ровно, как что-то живое, которое дышит.
— Камеру можно починить, — сказала Кира, — или купить новую.
— Я завтра попробую отнести в ремонт. У меня нет денег, чтобы купить новую.
— Разберёмся, — сказала Кира просто.
— Не надо, — сказала Лика. — Я сама.
Кира не ответила. Просто смотрела на город.
Лика тоже посмотрела на город. Потом сказала тихо, почти себе:
— Получились бы очень хорошие кадры.
— Снимешь ещё.
Лика кивнула. Медленно.
Они сидели молча ещё какое-то время. Город светился внизу. Ветер был холодным. Лика держала руки в карманах, в одном кармане были осколки в платке. Она не вынимала их. Просто держала.
Потом Кира встала.
— Поехали. Уже холодает.
Лика встала следом. Надела шлем, застегнула ремешок сама, на этот раз.
Они спустились с холма в темноту и огни.
****
Кира остановилась у кафе.
— Пойдём, поедим.
Внутри было тепло и тихо. Деревянные столы, запах кофе и бульона. В углу кто-то смеялся негромко.
Кира помогла Лике снять шлем, придержала дверь. Они сели у окна. Кира заказала, не спрашивая: два супа, хлеб, чай.
Лика молча смотрела в окно.
— Однажды, когда мы с братом были в Англии, — начала Кира, — Егор в ресторане заказал то, что принял за стейк.
— И что это оказалось?
— Почки. Говяжьи. Он съел половину, прежде чем спросил у официанта.
Лика перевела на неё взгляд.
— И как он отреагировал?
— Доел. Сказал, что нормально. Просто предпочёл не знать.
Пауза.
Улыбка появилась не сразу. Короткая, почти случайная.
— Он всегда такой?
— Всегда. В Барселоне купил разговорник по-каталански вместо испанского и три дня не замечал. Удивлялся, почему его не понимают.
— И как, выкрутился?
— Выкрутился. Егор вообще выживает.
Принесли еду.
Лика взяла ложку не сразу. Подержала в руках, будто привыкая. Потом попробовала.
За окном прошёл трамвай. Свет фонарей растёкся по мокрому асфальту.
Они ели молча.
***
У подъезда Кира заглушила двигатель.
Лика сняла шлем, протянула ей. Задержала пальцы на секунду, будто хотела что-то сказать, но отпустила.
— Спасибо. За сегодня.
— Не за что.
— Есть за что.
Кира посмотрела на неё.
— Иди, отдыхай.
Лика кивнула. Пошла к подъезду. У двери остановилась, обернулась.
Кира не отвела взгляд.
Лика кивнула ещё раз, почти незаметно и вошла.
Дверь закрылась.
Кира осталась сидеть. Руки лежали на руле. Она не завела сразу.
Свет в подъезде загорелся, потом погас.
Она надела шлем. Застегнула ремешок не с первой попытки.
Завела двигатель.
Не включая музыку, не проверяя телефон, выехала со двора.