Айсберг

«Женщина священна; женщина, которую любишь, – священна вдвойне. »

*Мина

Мы поднялись наверх в тишине — он шёл впереди, я за ним, стараясь не смотреть на его широкую спину, на то, как измята его рубашка, как он слегка припадает на правую ногу. В груди всё ещё колотилось где-то у горла — от счастья, от неловкости, от того, что я наконец сказала "я люблю тебя" при всех.

— Ты хромаешь, — сказала я, когда мы вошли в спальню.

— Немного, — он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула усмешка. — Ушибся, когда выпрыгивал из машины.

— Ушибся, — фыркнула я, закрывая дверь. — Ты мог погибнуть. А говоришь "ушибся", как будто коленку разбил в детстве.

— Ты волновалась? — он сел на край кровати и начал расстёгивать рубашку, не сводя с меня глаз.

— Нет, — я отвернулась, делая вид, что поправляю шторы. — Я злилась. Есть разница.

За спиной послышался тихий смех.

— Ты смеёшься? — я резко обернулась. — Я тут четыре дня не ела, не спала, чуть с ума не сошла, а ты смеёшься?

— Прости, — он поднял руки в примирительном жесте, но улыбка так и не сошла с его губ. — Ты такая красивая, когда злишься.

— Я всегда красивая, — бросила я, подходя к шкафу. — Даже когда злюсь. Особенно когда злюсь.

Я достала свежую рубашку — черную наглаженную Нилюфер ещё несколько дней назад, "на всякий случай". Как будто она знала. Или просто надеялась.

— Держи, — я кинула рубашку на кровать рядом с ним. — Переоденься. Ты выглядишь как бомж.

— Спасибо за комплимент, — он взял рубашку, но не торопился её надевать. Вместо этого начал медленно расстёгивать пуговицы на своей, грязной, измятой.

Я отвернулась. Снова.

— Ты всегда отворачиваешься, — заметил он.

— Потому что ты всегда раздеваешься при мне, — парировала я, рассматривая узор на обоях. — Мог бы и в ванной переодеться.

— Зачем? Ты моя жена.

— Это не значит, что я должна смотреть на твои... — я запнулась, подбирая слово.

— Мои что? — в его голосе слышалась улыбка.

— Ничего, — буркнула я. — Одевайся давай.

Шорох ткани. Тихий вздох — то ли от боли, то ли от усталости. Я не выдержала, покосилась через плечо.

Он стоял без рубашки, и я замерла.

Его торс был в синяках — фиолетовых, жёлтых, зелёных. Большой кровоподтёк на боку, ссадины на рёбрах, свежий шрам на правом предплечье, которого раньше не было.

— Боже, — выдохнула я, забыв обо всём. — Мерт... у тебя всё тело в синяках.

Я подошла ближе, сама не замечая, как протягиваю руку, чтобы коснуться его плеча, где кожа была особенно тёмной.

— Это ничего, — он перехватил мою руку, не давая прикоснуться —ему было больно.

— Тебе больно, — я подняла на него глаза, чувствуя, как внутри поднимается новая волна злости. — А ты говорил "ушибся". Ушибся, Мерт? Это не ушиб. Это чудо, что ты вообще живой.

— Я знаю, — он сжал мои пальцы. — Поэтому я не хочу, чтобы ты волновалась. Всё заживёт.

— Конечно, заживёт, — я выдернула руку и отошла к окну, чтобы он не видел моих слёз. — А если нет? Если в следующий раз...

— Не будет следующего раза, — его голос стал твёрже.

— Ты не можешь этого знать, — я обернулась, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Твоя работа, твоя жизнь... ты всегда будешь в опасности.

— Поэтому ты будешь рядом, — он подошёл ко мне — медленно, осторожно, несмотря на боль. — Чтобы я возвращался.

— Это шантаж, — я смотрела на него, пытаясь злиться, но внутри всё таяло.

— Это любовь, — он поправил меня, накидывая свежую рубашку на плечи, даже не пытаясь её застегнуть. — Разницу чувствуешь?

Я фыркнула, отводя взгляд.

— Ты невыносим.

— Ты говорила это уже сегодня.

— Повторю ещё раз. Невыносимый, самоуверенный, эгоистичный...

— Которого ты любишь, — вставил он.

Я замолчала. Потому что он был прав.

— Помоги застегнуть, — попросил он, и в его голосе вдруг проскользнула усталость. — Рука болит, не могу сам.

Я вздохнула, подошла и начала застёгивать пуговицы — медленно, стараясь не касаться его кожи, хотя это было невозможно.

— Ты пахнешь, — сказала я, отворачивая лицо.

— Домом? — он улыбнулся.

— Нет. Потом и бензином. Иди в душ.

— Да, мэм, — он насмешливо козырнул и направился в ванную.

Я осталась одна в комнате, прислонилась к стене и выдохнула.

Восемь дней ада.

Один день счастья.

И этот мужчина, который сводил меня с ума, злил, бесил — и которого я любила больше всего на свете.

Я улыбнулась своим мыслям и пошла поправлять постель — теперь нашу, общую.

Потому что диван больше не понадобится.

Никогда.

Я села на край кровати, расправив платье, и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, ладони стали влажными, и я вытерла их о колени, хотя на платье не хотелось оставлять следов.

Странно. Мы уже почти два месяца живём под одной крышей. Спим в одной комнате. Делим завтраки, обеды и ужины. Но сегодня всё было иначе.

Сегодня я ждала его не как пленница, не как заложница, не как жена по принуждению.

Я ждала его как женщина, которая любит.

И от этого становилось одновременно тепло и страшно.

Из ванной доносился шум воды — он мылся, наконец смывая с себя эти 8 дней ада. Я слышала, как он глухо выругался, когда вода попала на ссадину. Улыбнулась, несмотря на волнение.

Мой Мерт.

Мой.

Как странно это звучало. Как непривычно.

Я встала, подошла к зеркалу, поправила локоны. Помады на губах почти не осталось — он стёр её своим поцелуем в гостиной. Пришлось достать помаду из косметички и нанести заново — аккуратно, чтобы не выйти за контур.

Платье сидело идеально. Свитер я решила не надевать — пусть видит. Пусть смотрит.

Вода перестала шуметь.

Я замерла.

Дверь ванной открылась, и вышел Мерт — в свежей, естественно чёрной рубашке, застёгнутой только наполовину, потому что с больной рукой он не справился с пуговицами до конца. Волосы ещё влажные, тёмные, зачёсанные назад. Без синяков и ссадин он выглядел бы как модель с обложки — но эти следы борьбы делали его только... настоящим.

— Поможешь? — он посмотрел на меня, кивнув на незастёгнутые пуговицы.

Я подошла. Медленно. Чувствуя, как дрожат пальцы, когда я принимаюсь за дело — верхняя, вторая, третья. Его дыхание касалось моей макушки. Он смотрел на меня сверху вниз, и я чувствовала этот взгляд кожей.

— Ты дрожишь, — тихо сказал он.

— Холодно, — соврала я, не поднимая глаз.

Он ничего не ответил. Только накрыл своими ладонями мои руки, останавливая их.

— Не надо врать. Не мне.

Я подняла голову. В его глазах — тёплых, усталых, но таких родных — было всё. Понимание. Нежность. Терпение.

— Я волнуюсь, — призналась я шёпотом. — Глупо, да? Мы уже столько времени вместе, а я волнуюсь, как девчонка...

Мерт усмехнулся — тихо, едва заметно.

— Я тоже, — сказал он.

Я моргнула.

— Ты? Ты — Мерт Языджиоглу. Ты не волнуешься.

— Волнуюсь, — он провёл большим пальцем по моей скуле. — Потому что раньше ты спускалась к ужину как пленница.Как девушка которая, готова убить меня при первой же возможности, которая вышла за меня только ради семьи.А сегодня ты спускаешься как моя жена. Которую я люблю. И которая любит меня.

Сердце пропустило удар.

— Откуда ты знаешь, что я люблю тебя? — спросила я, притворяясь, что не говорила этого в гостиной и на ферме. Я уже говорила что я стала глупой в последнее время?

— Ты сказала.

— Может, я передумала.

— Не передумала, — он наклонился, касаясь губами моего лба. — Такие вещи не передумывают.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах — свежий, чистый, с нотками геля для душа и чего-то глубокого, пряного, что было только его.

— Ты застегнул не все пуговицы, — сказала я, возвращаясь к делу, чтобы не растаять окончательно.

— Я надеялся, что ты поможешь.

Я застегнула остальные, поправила воротник, провела ладонью по его плечам, разглаживая складки.

— Готов, — я сделала шаг назад, осматривая его. — Выглядишь почти как человек.

— Комплимент от любимой жены — лучшая награда, — он усмехнулся и протянул мне руку. — Идём?

Я посмотрела на его ладонь — широкую, сильную, с длинными пальцами. Руку, которая убивала. Руку, которая держала оружие. Руку, которая обнимала меня по ночам.

Я вложила свою ладонь в его.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, надёжно.

— Идём, — ответила я.

Мы вышли из комнаты и направились к лестнице. Внизу уже слышались голоса — Аслы что-то говорила Нилюфер, Зейнеп звонко смеялась, Бурак с кем-то спорил по телефону. Обычный вечер в доме Языджиоглу.

Но для нас он был необычным.

Потому что это был первый вечер, когда я спускалась вниз не как чужая.

А как своя.

Как жена. Как часть этой семьи. Как женщина, которая наконец перестала бояться и позволила себе любить.

Мерт сжал мою руку, когда мы начали спускаться.

— Ты красивая, — сказал он тихо, чтобы слышала только я.

— Ты уже говорил, — ответила я, пряча улыбку.

— Повторю ещё раз. И ещё. Каждый день.

Я посмотрела на него — на его профиль, на его скулы, на лёгкую улыбку, которая делала его лицо почти нежным.

— Ты тоже ничего, — сказала я, сдаваясь.

Он рассмеялся — громко, открыто, так, что внизу замолчали, подняв головы.

А мы спускались дальше, держась за руки, и я чувствовала — всё будет хорошо.

Потому что мы вместе.

И это главное.

Ужин — это было нечто. Длинный стол, за которым мы все собрались впервые за эти дни, ломился от блюд — Нилюфер явно старалась, будто хотела накормить нас за все пропущенные дни. Аромат тушёного мяса, свежего хлеба, каких-то пряных трав витал в воздухе, смешиваясь с запахом корицы от яблочного пирога, который томился в духовке.

Зейнеп сидела рядом со мной, то и дело поглядывая на Мерта, будто боялась, что он снова исчезнет. Она держала его за руку даже когда ела, и Мерт не возражал — только иногда сжимал её маленькие пальцы в ответ.

Аслы сияла. Я давно не видела её такой — с румянцем на щеках, с лёгкой улыбкой, которая не сходила с губ. Она то и дело подкладывала Мерту еду, приговаривая: "Ты похудел, ешь больше", — и тот послушно ел, хотя я видела — он устал и хочет только одного: лечь и уснуть.

Но он держался. Ради них. Ради нас.

Бурак, как обычно, не удержался от колкостей.

— Мина, ты сегодня такая нарядная, — протянул он, откидываясь на спинку стула. — Платье, локоны... Не для моего ли братца старалась?

— А для кого же ещё? — я подняла бровь, отрезая кусочек мяса. — Для тебя, что ли?

— Обижаешь, — Бурак прижал руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Я тоже достоин внимания.

— Ты достоин хорошего пинка, — парировала я, но без злости. — Чтобы научился не лезть не в свои дела.

Бурак усмехнулся, но в его глазах не было привычной насмешки — скорее, что-то тёплое, почти братское.

— Ладно, ладно, сдаюсь. Ты победила.

— Я всегда побеждаю, — я гордо вскинула подбородок.

Руя фыркнула, но промолчала. Она была тихой сегодня — не такой, как обычно. Может быть, устала. Может быть, всё ещё переживала эти дни. Но она ела, и это уже было хорошо.

Разговор за столом шёл о разных вещах — о погоде, о Зейнеп, которая начала учить английский, о том, что Нилюфер хочет починить старую кофемашину, которая сломалась ещё месяц назад.

А потом Бурак, допив свой чай, небрежно обронил:

— Омер звонил.

Тишина повисла над столом мгновенно. Даже Зейнеп замерла с вилкой в руке.

Мерт поднял глаза на брата. В его взгляде — лёд.

— При всех? — тихо спросил он.

— Он просто позвонил, — Бурак пожал плечами, но его голос стал серьёзнее. — Спрашивал, когда ты... ну, когда мы объявим о твоей смерти официально. Хочет собрать стол.

— Он хочет занять твоё место, — Руя сказала это спокойно, как констатировала факт.

— Знаю, — Мерт отодвинул тарелку, откинулся на стуле. — Омер всегда хотел власти. Джевдет был его пешкой, Синан — оружием. Но сам Омер оставался в тени.

— Что ты собираешься делать? — Аслы тихо спросила, и в её голосе слышался страх.

Мерт посмотрел на меня. Всего на секунду — но я успела прочитать в его глазах: "Не здесь. Не сейчас".

— Поговорим об этом позже, — сказал он, переводя взгляд на Зейнеп, которая смотрела на него большими испуганными глазами. — Не при детях.

Бурак кивнул, понимая.

— Конечно. Завтра в кабинете.

Тема закрылась так же быстро, как и возникла. Аслы снова начала говорить о Нилюфер и её пироге, Руя спросила Зейнеп про школу, Бурак начал рассказывать какую-то историю, не связанную с делами.

Но я видела — напряжение не ушло. Оно просто спряталось под маской обычного вечера, за улыбками и шутками.

Мерт почти не притронулся к еде после этого. Он сидел, задумавшись, иногда поглядывая на меня, иногда — на Бурака. Его пальцы барабанили по столу — нервный жест, которого я раньше не замечала.

Я накрыла его руку своей под столом — незаметно для остальных. Он вздрогнул, посмотрел на меня. Я улыбнулась — мягко, успокаивающе.

— Всё будет хорошо, — прошептала я одними губами.

Он не ответил. Но его пальцы переплелись с моими.

И этого было достаточно.

Когда ужин закончился, Зейнеп утащила Аслы смотреть мультики, Руя ушла к себе, Бурак — в кабинет, сказав, что ему нужно сделать несколько звонков.

Мы с Мертом остались вдвоём в столовой.

— Ты устал, — сказала я, глядя на его бледное лицо.

— Немного, — признался он.

— Идём наверх, — я встала и потянула его за руку. — Тебе нужно отдохнуть.

Мерт поднялся, и я снова заметила, как он припадает на правую ногу.

— Завтра... — начал он.

— Завтра будет завтра, — перебила я. — Сегодня ты дома. С семьёй. Со мной. Всё остальное подождёт.

Он посмотрел на меня долгим взглядом — усталым, но благодарным.

— Ты права, — сказал он. — Сегодня... пусть всё подождёт.

Мы вышли из столовой, держась за руки, и я в который раз за сегодня подумала — как странно устроена жизнь. Несколько месяцев назад я мечтала сбежать из этого дома. А теперь... теперь этот дом был моим.

А мужчина, идущий рядом — моим.

И пусть завтра его ждут враги, заговоры и опасности — сегодня он был только моим.

И я была счастлива.

Я вышла из ванной, наконец-то переодевшись из своего красивого платья в мягкую шёлковую пижаму цвета лаванды — короткие шорты и свободная майка с тонкими бретельками. Волосы я распустила, и они мягкими локонами падали на плечи, щекоча открытую кожу.

Мерт уже лежал на кровати — на своей половине, хотя диван в углу комнаты так и стоял, застеленный, но явно не тронутый. На нём была только свободная футболка и домашние брюки, и в полумраке комнаты, освещённой лишь прикроватной лампой, он выглядел... слишком привлекательным.

Чёрт.

Я замерла на пороге ванной, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Мы спали в одной кровати всего пару дней до всех этих событий, и тогда между нами ещё было напряжение — я не признавалась себе в чувствах, он боялся сделать лишний шаг. А теперь...

Теперь всё было по-другому.

Теперь я знала, что люблю его.

И он знал это.

И это знание делало всё невероятно неловким.

— Ты так и будешь стоять в дверях? — Мерт приподнялся на локте, и в его глазах зажглись знакомые насмешливые искры. — Или планируешь спать в ванной?

— Думаю об этом, — я сделала шаг вперёд, стараясь выглядеть расслабленной, хотя внутри всё трепетало. — Там, знаешь, очень удобно. Пол тёплый. Можно расстелить полотенце...

— Иди сюда, — он похлопал по кровати рядом с собой. — Не выдумывай.

Я медленно подошла к кровати, стараясь не смотреть на него. Села на край, спиной к нему, и начала поправлять подушку — хотя она была идеально ровной.

— Ты что, боишься? — в его голосе слышалась улыбка.

— С чего бы? — я фыркнула, забираясь под одеяло и натягивая его до самого подбородка. — Я не боюсь ничего. И никого. Особенно тебя.

— Особенно меня, — повторил он с явным удовольствием. — Это заметно.

— Заткнись, — буркнула я, отворачиваясь на свой бок. — И выключи свет.

Он не выключил. Я чувствовала его взгляд на своей спине — там, где майка открывала позвонки, где волосы рассыпались по подушке.

— Мина, — позвал он тихо.

— Что?

— Ты лежишь на моей половине.

Я резко обернулась. И правда — я забралась на его сторону, даже не заметив. Моя подушка осталась слева, а я лежала справа, уткнувшись носом в его запах.

— Это... это просто привычка, — я быстро переползла на свою сторону, чувствуя, как горят щёки. — Ты же эти дни не спал на кровати, вот я и привыкла к...

— К моему запаху? — он приподнял бровь.

— К свободному пространству! — рявкнула я, зарываясь лицом в свою подушку. — Выключай свет, я сказала!

Мерт щёлкнул выключателем, и комната погрузилась в темноту. Я выдохнула с облегчением — теперь он не видел, как я краснею.

— Ты милая, когда смущаешься, — раздался его голос из темноты.

— Я не смущаюсь.

— Смущаешься.

— Не смущаюсь.

— Ты лежишь на самом краю кровати, — он хмыкнул. — Ещё чуть-чуть — и упадёшь.

Я проверила рукой — и правда, я была в паре сантиметров от края. Чёрт. Чёрт. Чёрт.

— Я люблю спать на краю, — пробормотала я.

— Врёшь.

— Мерт, если ты не заткнёшься, я пойду спать на диван.

В ответ — тишина. Но не враждебная, а какая-то... довольная. Я чувствовала, что он улыбается в темноте, этот невыносимый человек.

Прошло несколько минут. Я лежала, глядя в потолок, и не могла расслабиться. Каждый шорох, каждое его дыхание — всё казалось слишком громким.

— Мина, — снова позвал он.

— Что ещё?

— Иди сюда.

Моё сердце пропустило удар.

— Нет.

— Пожалуйста.

Это "пожалуйста" сломало меня. Он так редко его говорил. Так редко просил.

— Только без глупостей, — предупредила я, медленно поворачиваясь к нему.

— Обещаю.

Я придвинулась ближе. Он обнял меня, притягивая к себе, и я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и спокойно.

— Вот так, — прошептал он, гладя меня по спине. — Лучше?

Я хотела сказать "нет". Хотела съязвить, отшутиться, сделать вид, что мне всё равно.

Но вместо этого я выдохнула:

— Лучше.

Его рука сжала меня чуть крепче.

— Спокойной ночи, Мина.

— Спокойной ночи, Мерт.

Я закрыла глаза, чувствуя его тепло, его запах, его дыхание на своих волосах. И впервые за эти дни я знала — завтра будет новый день, полный опасностей и проблем.

Но сегодня — сегодня я была там, где должна быть.

В объятиях человека, которого любила.

И это было лучшее место на земле.

Солнце уже было высоко — золотистые лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложась на постель тёплыми полосами. Я открыла глаза и первое, что увидела — его лицо. Спокойное. Расслабленное. Без той вечной маски напряжения, которая обычно застывала на его чертах.

Мерт спал.

По-настоящему спал — не той чуткой, хищной дрёмой, когда любой шорох заставляет его открыть глаза и потянуться к оружию. Сейчас он был полностью беззащитен. Ресницы — длинные, тёмные — лежали на бледной коже, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и глубокое.

Я задержала дыхание, боясь разбудить его.

Его руки обнимали меня — одна под моей головой, вторая на талии, прижимающая к нему так, будто даже во сне он боялся меня потерять. Мои пальцы лежали на его груди, чувствуя, как под тканью футболки медленно поднимается и опускается его грудная клетка.

Обычно он вставал рано. На пробежку. В душ. Завтрак. Дела. Он был человеком-машиной, который не позволял себе роскоши долго спать.

Сейчас я бы отдала всё, чтобы увидеть, как он открывает глаза и смотрит на меня.

Но он спал. Так крепко, так глубоко, что я поняла — эти четыре дня выжали его досуха. Физически и эмоционально.

Я осторожно приподнялась на локте, разглядывая его. Синяки уже начали желтеть — хороший знак, заживают. Ссадина на скуле покрылась корочкой. Под глазами — тёмные круги, которые даже сон не смог убрать за одну ночь.

— Ты так на него смотришь, будто он сокровище, — раздался тихий шёпот от двери.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Руя стояла в проёме, приоткрыв дверь всего на несколько сантиметров. В её руках — поднос с завтраком. Она смотрела на нас с лёгкой усмешкой — не злой, скорее... понимающей.

— Я не... — начала я, чувствуя, как краснею.

— Не оправдывайся, — Руя вошла в комнату, бесшумно ступая по ковру. — Я принесла завтрак. Нилюфер сказала, что он не ел нормально все эти дни. И ты, кстати, тоже.

Она поставила поднос на прикроватную тумбочку — свежевыжатый апельсиновый сок, кофе, омлет, тосты, джем. Целое пиршество.

— Он проснётся — скажи, — Руя кивнула на Мерта. — И... Мина.

Я подняла на неё глаза.

— Ты хорошая для него, — сказала она, и это прозвучало как благословение. — Я рада, что он выбрал тебя.

Она вышла так же тихо, как и вошла, прикрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть на кровати, чувствуя, как внутри разливается тепло. Признание Руи — это было много. Очень много.
Особенно после того,как она узнала что я стреляла в ее брата...

Мерт пошевелился во сне, и его рука на моей талии инстинктивно сжалась, притягивая обратно. Я не сопротивлялась — опустилась на подушку, снова оказавшись в его объятиях.

— Просыпайся, — прошептала я, касаясь губами его подбородка. — Завтрак стынет.

Он не проснулся.

— Мерт, — я легонько потыкала его пальцем в грудь. — Твоя сестра принесла еду. Стыдно заставлять её ждать.

Он что-то пробормотал во сне и прижал меня крепче, утыкаясь носом в мои волосы.

Я улыбнулась, чувствуя, как его дыхание щекочет макушку. Такой большой, опасный, страшный мафиози — а спит как ребёнок, который наконец-то чувствует себя в безопасности.

И я была частью этой безопасности.

Я провела пальцами по его руке, перебирая линию татуировки, которая шла от запястья к локтю. Чёрные линии, острые углы, что-то на турецком, непонятным почерком.

— Ты красиво пахнешь, — вдруг сказал он сонным, хриплым голосом.

Я замерла.

— Ты не спишь?

— Сплю, — его голос был полон улыбки. — Но чувствую тебя.

— Притворяешься, — я легонько толкнула его в плечо.

— Немного, — он открыл глаза — мутные со сна, но уже тёплые. — Ты так мило смотрела на меня, пока я спал. Не хотелось просыпаться.

— Я не смотрела, — солгала я, отворачиваясь.

Мерт легко коснулся пальцами моего подбородка, поворачивая обратно.

— Смотрела. Я чувствовал твой взгляд.

— Ты спал.

— Я всегда чувствую тебя, — сказал он серьёзно. — Даже во сне.

Моё сердце пропустило удар.

— Завтрак остынет, — перевела я тему, кивая на поднос. — Руя принесла. Она сказала...

— Что?

— Что рада, что ты выбрал меня.

Морт моргнул, удивлённый.

— Правда?

— Правда, — я улыбнулась. — Даже я удивилась.

Он хмыкнул, притягивая меня ближе и целуя в лоб.

— Она всегда тебя любила. Просто не умеет показывать.

— Как и ты когда-то.

— Я всегда умел, — он усмехнулся. — Просто боялся спугнуть.

— Ничего ты не боялся, — я легонько толкнула его. — Ты — Мерт Языджиоглу. Ты ничего не боишься.

Он посмотрел на меня — долгим, серьёзным взглядом.

— Боюсь, — тихо сказал он. — Тебя потерять. Это мой единственный страх.

Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Не потеряешь, — прошептала я. — Я никуда не уйду.

Он улыбнулся — устало, но счастливо.

— Тогда давай завтракать. А то Нилюфер придёт проверять.

Мы сели в кровати, и я подала ему чашку кофе. Он сделал глоток, не сводя с меня глаз.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — он покачал головой. — Просто смотрю.

— Прекрати.

— Не могу.

Я вздохнула, пытаясь скрыть улыбку, но у меня не получилось.

— Ты невыносим.

— Ты говорила это уже много раз.

— Повторю ещё. И ещё. Каждый день.

— Договорились, — он усмехнулся и взял меня за руку, переплетая пальцы. — Каждый день.

***

После завтрака,Мерт и Бурак пошли в кабинет. У них явно куча дел с этим Омером.

Левое крыло особняка было самым тихим местом в доме. Сюда редко заходили — слишком далеко от гостиной, от столовой, от детской Зейнеп. Здесь пахло деревом и старыми книгами, а из высоких окон открывался вид на сад, который сейчас утопал в золоте осенних листьев.

Я открыла дверь и замерла на пороге.

Пианино стояло у окна — чёрное, лакированное, огромное...Я помню тот вечер, когда он подарил его. Я была так счастлива

Его искренний подарок.

Первый из многих.

Я подошла к инструменту, провела пальцами по гладкой крышке. Пыли почти не было — Нилюфер заботилась об этой комнате, даже когда никто не приходил.

Я села на табурет, открыла крышку, поставила ноги на педали. Пальцы легли на клавиши — холодные, белые, чёрные.

И я заиграла.

Эта мелодия родилась в одну из тех ночей, когда я думала, что Мерт мёртв. Я сидела здесь, в темноте, и плакала — тихо, чтобы никто не слышал. А пальцы сами находили клавиши, складывая ноты в последовательность, которая выражала всё, что я не могла сказать словами.

Боль. Отчаяние. Надежду. Любовь.

Любовь, которую я так долго отрицала.

Мелодия была грустной в начале — низкие, тяжёлые аккорды, долгие паузы, будто я задыхалась. А потом, ближе к середине, появлялось что-то светлое — быстрые переходы, высокие ноты, словно луч света пробивался сквозь тучи.

Я закрыла глаза и играла, чувствуя, как музыка течёт сквозь меня.

Там была наша первая встреча — когда я плюнула ему в лицо. Моя ненависть. Его холодность.

Наш первый поцелуй.

Потом — его признание у клуба. "Люблю тебя".

Потом — эти четыре дня, когда я умирала заживо.

И наконец — его возвращение. Моё признание.

Я не слышала, как открылась дверь.

Не слышала шагов.

Только когда последний аккорд затих в воздухе, а я открыла глаза, чтобы вытереть непрошеные слёзы — я увидела его.

Мерт стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Его руки были скрещены на груди, лицо — спокойное, но в глазах... в глазах было столько всего, что я не могла разобрать.

— Как долго ты здесь стоишь? — спросила я, чувствуя, как горят щёки.

Он не ответил. Просто вошёл в комнату, подошёл к пианино и сел рядом со мной на табурет — тесно, плечом к плечу.
Его традиция — смотреть как я играю, уже с первой встречи видимо. Тогда я даже не знала,что самый большой враг моего отца в темноте наблюдает за мной.

— Это ты сочинила? — его голос был тихим.

Я кивнула, не глядя на него.

— Когда меня не было, — это был не вопрос.

— Да, — я провела пальцами по клавишам, извлекая тихий, грустный звук. — Я приходила сюда каждую ночь. Играла. Плакала. Это помогало.

Мерт молчал. Я чувствовала его дыхание, его тепло, но боялась поднять голову.

— Сыграй ещё раз, — попросил он.

— Зачем?

— Хочу услышать.

Я вздохнула и снова поставила пальцы на клавиши.

Мелодия полилась снова — такая же грустная, такая же светлая, такая же моя. Я играла, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу, но сдерживала их.

Когда я закончила, Мерт взял меня за руку.

— Никогда больше не плачь из-за меня, — сказал он твёрдо. — Никогда.

— Не обещаю, — я подняла на него глаза. — Ты продолжаешь делать глупости, я продолжаю плакать.

Он усмехнулся — грустно.

— Тогда я постараюсь не делать глупостей.

— Вот это было бы чудо, — я улыбнулась сквозь слёзы.

Мерт поднял руку и большим пальцем стёр слезинку с моей щеки.

— Ты талантлива, — сказал он серьёзно. — Эта мелодия... она прекрасна. Как ты.

— Прекрати, — я отвернулась, чувствуя, как снова краснею.

— Никогда, — он повторил своё утреннее обещание.

Мы сидели так — у пианино, в тихой комнате, залитой солнцем. Я чувствовала его плечо, прижатое к моему, его пальцы, переплетённые с моими.

— Расскажи мне про Омера, — попросила я тихо.

Мерт напрягся.

— Не сейчас.

— Когда?

— Когда закончится, — он сжал мою руку. — Тогда я расскажу всё. А сейчас... сейчас просто побудь со мной.

Я кивнула, прижимаясь к нему ближе.

— Я всегда с тобой, — прошептала я. — Даже когда тебя нет рядом.

Он поцеловал меня в висок, и мы замерли — в тишине, в свете, в музыке, которая всё ещё витала в воздухе.