Айсберг

«Говорят, что любить — это значит давать кому-то силу уничтожить тебя и верить, что он никогда ею не воспользуется».

*Мерт

Клятва проходила в старом складе на окраине города — место, которое наша семья использовала для таких церемоний на протяжении трёх поколений. Стены помнили кровь моего деда, моего отца... теперь им предстояло запомнить мою.

Я стоял во главе длинного стола, за которым сидели все — дяди, кузены, старейшины клана. Каждый смотрел на меня по-своему: кто с уважением, кто с любопытством, кто с плохо скрываемой ненавистью.

Синан и Мехмет сидели в конце, связанные, с кляпами во рту. Их привели мои люди — они не могли говорить, но их глаза кричали. Я видел в них страх. И злобу. Злобу, которую не спрятать за связанными руками.

Церемония началась.

— Сегодня мы скрепим кровью верность нашей семье, — мой голос разносился под высокими сводами склада. — Те, кто откажется — разделят участь предателей.

Я взял ритуальный нож — старый, с рукоятью из слоновой кости, принадлежавший ещё моему деду. Лезвие блеснуло в тусклом свете ламп.

Первым подошёл мой дядя, старший брат отца — Джевдет. Он смотрел на меня с высоты своих лет, с сединой в волосах, но в его глазах читалось сомнение.

— Ты молод, Мерт, — сказал он, не протягивая руки. — Твой отец...

— Мой отец мёртв, — перебил я холодно. — Я убил его. И если кто-то сомневается, что я достоин быть главой — пусть скажет сейчас.

В складе повисла тишина. Джевдет медленно протянул ладонь. Я полоснул по ней ножом — глубоко, чтобы кровь потекла ручьём. Затем порезал свою. Мы сжали руки.

— Клянусь, — сказал дядя сквозь зубы.

Один за другим они подходили. Дядья. Кузены. Старейшины. Некоторые клялись охотно, другие — со скрытой злобой. Но никто не отказался. Никто не посмел.

Последними были Синан и Мехмет. Я приказал снять кляпы.

— Ты труп, Мерт, — прошипел Синан, когда его развязали. — Ты думаешь, эта клятва что-то значит? Ты никто. Мальчишка, который убил родного отца.

— Я убил его, потому что он был чудовищем, — я подошёл к нему вплотную. — Как и ты. Как и твой сын.

Мехмет молчал. Он вообще был тихим — до того дня, когда они похитили Мину. Тогда я увидел его истинное лицо.

Я взял нож. Не ритуальный — обычный, охотничий, который носил с собой.

— Клятва предателя — не кровью, а смертью, — сказал я, глядя им в глаза.

Это было быстро. Я не люблю жестокость ради жестокости. Но они посмели тронуть её. Мою Мину. Они подписали себе приговор в ту секунду, когда прикоснулись к ней.

Когда всё кончилось, я вышел на свежий воздух. Руки были в крови — не только моей. Бурак ждал у машин.

— Ты как? — спросил он, глядя на мои руки.

— Нормально, — я вытер ладони о тряпку, которую дал один из охранников. — Едем домой.

— По отдельности, как договаривались? — Бурак кивнул на две машины.

— Да.

Мы сели в разные автомобили. Я — в свой чёрный Mercedes, Бурак — в серый BMW. Я включил зажигание и выехал со стоянки.

Дорога была пустынной. Ночь, фонари, мокрый асфальт после недавнего дождя. Я думал о Мине — о том, как она смотрела на меня утром. О том, что она сказала "будь осторожен". И единственное что я хотел, быстрее к ней домой.
А потом я услышал звук.

Тихий, едва уловимый — что-то щёлкнуло под днищем.

Инстинкты, выработанные годами, сработали мгновенно. Я не думал — я действовал. Рванул дверь и выкатился из машины на полном ходу, ударившись плечом об асфальт, перекатываясь, падая в придорожную канаву.

Взрыв разорвал тишину.

Меня накрыло горячей волной, в ушах зазвенело, в глаза полетели осколки и пыль. Я лежал в грязи, прижимаясь к земле, чувствуя, как горит спина и плечо.

Когда я поднял голову, машины не было. Только огонь, дым и искореженный металл.

Кто-то знал маршрут. Кто-то заложил бомбу, пока мы были на церемонии.

Я вытащил телефон — экран треснут, но работает. Набрал номер Бурака.

— Мерт?! — его голос был полон ужаса. — Ты... я видел взрыв... твоя машина...

— Я жив, — прохрипел я, поднимаясь на ноги. Каждое движение отдавалось болью. — Скажи, где ты.

— В двух кварталах. Я развернусь. Как ты...

— Не важно. Забери меня. И никому ни слова. Пусть думают, что я погиб.

— Зачем? — не понял Бурак.

— Затем, что предатель ещё среди нас. И я хочу узнать — кто.

Я отключил телефон и посмотрел на горящие останки своей машины.

Сегодня я должен был умереть. Но кто-то ошибся.

И за это он заплатит.

Бурак нашёл меня через десять минут. Я сидел на обочине, привалившись к дереву, и смотрел в темноту. Болело всё, но это было неважно. Важно было другое.

— Ты как? — Бурак выскочил из машины, осматривая меня.

— Жить буду, — я с трудом поднялся. — Поехали. Но не домой.

— Куда?

— В безопасное место. Я не могу рисковать семьёй. И Миной.

Бурак хотел что-то сказать, но промолчал. Он знал — когда я принял решение, спорить бесполезно.

Я сел на заднее сиденье, откинулся на кожаную обивку и закрыл глаза.

Первое, о чём я подумал — она там. Ждёт. Волнуется.

И я не могу ей сказать, что жив. Потому что если предатель узнает — он ударит снова. Ударит по ней.

Прости, Мина.Прости, моя любовь...

Но так будет безопаснее.

Я выключил телефон и отдал его Бураку.

— Никому не звони. Ни слова. Пусть все думают, что я мёртв.

— Даже Аслы? Даже... — Бурак замолчал.

— Даже ей, — я отвернулся к окну. — Пока не найду того, кто это сделал.

Машина тронулась, оставляя за спиной дым и огонь.

А где-то в особняке плакала девушка, которую я любил больше жизни. Думая о которой сжималось сердце..до невыносимости...

И я не мог ей сказать, что всё будет хорошо.

Потому что не был в этом уверен.

Три дня. Три дня я прятался на заброшенной ферме на окраине города — месте, которое знал только Бурак. Старый дом без отопления, с дырявой крышей и запахом сырости. Здесь не было связи, не было интернета. Только стены, помнившие ещё моего деда, и мысли, которые разъедали изнутри.

Бурак приезжал каждую ночь — привозил еду, бинты, новости. Он выглядел уставшим. Измождённым.

— Дом в трауре, — сказал он на вторую ночь, сидя напротив меня за шатким деревянным столом. — Аслы не ест. Зейнеп плачет. Руя... Руя заняла твоё место. Раздаёт приказы. Держит всё под контролем.

Я молчал, сжимая кружку с остывшим чаем.

— А Мина? — мой голос сел за эти дни — от холода, от молчания, от того, что я не мог произнести её имя вслух.

Бурак тяжело вздохнул.

— Она... она не выходит из комнаты. Нилюфер говорит, что она плачет по ночам. А днём сидит у окна и смотрит на ворота. Ждёт.

У меня внутри всё оборвалось. Я хотел сорваться с места, хотел бежать к ней, обнять, сказать, что я жив. Но холодный разум остановил меня.

— Предатель?

— Я проверяю всех, — Бурак покачал головой. — Пока ничего. Но есть кое-что... Синан и Мехмет не могли действовать одни. У них был сообщник среди своих. Кто-то, кто знал маршрут. Кто-то, кто был на церемонии.

— Список.

— Я собрал. Пятнадцать человек. Каждый мог заложить бомбу, пока мы были внутри.

Я взял список, пробежался глазами по именам. Дяди, Кузены. Старейшины. Знакомые лица, знакомые руки, которые сегодня клялись мне в верности.

— Надо сузить круг.

— Как?

— Кто ушёл раньше всех?

Бурак задумался.

— Джевдет. Твой дядя. Сказал, что плохо себя чувствует. Уехал ещё до того, как мы начали забирать Синана и Мехмета.

Джевдет. Старший брат моего отца. Человек, который должен был стать главой после деда, но уступил место моему отцу — потому что был слишком мягким, слишком добрым. Или только казался?

— За ним. Следи за каждым его шагом.

— Мерт, он же твой дядя...

— Он — подозреваемый, — отрезал я. — Делай, что говорю.

***

На четвёртую ночь Бурак приехал раньше обычного. Его глаза горели.

— Я нашёл. Это Джевдет. Он встречался с человеком Синана за день до церемонии. Я нашёл записи с камер на заправке. Они обсуждали что-то. Джевдет передал ему ключи.

— Ключи? — я напрягся.

— От твоей машины. У тебя же есть запасной комплект в кабинете? Джевдет был в доме за день до церемонии — сказал, что хотел повидать сестёр. Он взял ключи. А потом сделал дубликат.

Мои пальцы сжались в кулаки.

— Где он сейчас?

— В своём доме. Думает, что ты мёртв. Уже четвёртый день празднует, пьёт дорогой виски. Я видел, как к нему приходят люди — те, кто был против тебя. Они обсуждают, кто займёт твоё место.

Я встал. Боль в рёбрах напомнила о себе, но я проигнорировал её.

— Едем.

— Сейчас? Одни? Мерт, у него охрана, люди...

— Едем, я сказал.

***

Дом Джевдета стоял на холме, окружённый высоким забором и камерами. Но Бурак знал все лазейки — он вырос в этом мире, как и я.

Мы пробрались через сад, через чёрный вход, который никто не охранял — слишком самоуверенный был мой дядя, слишком уверенный в моей смерти.

Он сидел в своём кабинете, развалившись в кресле, с бокалом виски в руке. Напротив него — двое его людей. Все трое рассмеялись, когда я вошёл, бесшумно открыв дверь.

— Веселитесь? — мой голос разнёсся по комнате, как выстрел.

Джевдет поперхнулся. Его люди вскочили, потянулись к оружию — но Бурак уже был позади них, направив пистолет на одного, а я — на другого.

— Ты... — Джевдет побелел. — Ты мёртв. Машина... взрыв...

— Я жив, дядя, — я подошёл ближе, и он вжался в кресло. — Вопреки твоим планам. И теперь я хочу знать — зачем?

Он молчал. Только глаза бегали — искали выход, искали спасение.

— Зачем? — повторил я, наклоняясь к нему. — Ты хотел власти? Денег? Или ты просто ненавидел меня, как ненавидел моего отца?

— Твой отец был чудовищем! — выкрикнул Джевдет, и в его глазах блеснули слёзы. — Он убил нашего младшего брата! Ты знал об этом? Он убил его, потому что тот встал у него на пути! А ты... ты просто продолжил его дело!

Я замер.

— О ком ты говоришь?

— О Дженгизе! О нашем брате, которого твой отец сбросил с крыши! Все думали, что это несчастный случай, но я знал! Я видел! — голос Джевдета сорвался на крик. — И ты... ты убил отца, но сам стал таким же! Ты держишь в страхе всю семью, ты казнишь без суда, ты...

— Я казнил тех, кто похитил мою жену, — холодно перебил я. — И тех, кто хотел убить меня. Я не трогал невиновных.

— Ты — монстр! Такой же, как он!

Я выпрямился. Смотрел на дядю — на его трясущиеся руки, на безумные глаза. И понимал, что ничего не могу с этим сделать. Он верил в то, что говорил. Он ненавидел меня не за власть — за кровь, которая текла в моих жилах.

— Уведите его, — сказал я Бураку. — В подвал особняка. Пусть сидит там, пока я не решу, что с ним делать.

— Ты не посмеешь! — закричал Джевдет, когда его поволокли к выходу. — Я твой дядя! Люди узнают! Они восстанут против тебя!

— Пусть узнают, — я отвернулся. — И пусть восстают. Я не боюсь.

Я вышел из его дома и сел в машину Бурака. Руки дрожали — от злости, от боли, от того, что я всё ещё не мог вернуться домой.

— Что теперь? — спросил Бурак, садясь за руль.

— Теперь... — я закрыл глаза. — Теперь нужно убедиться, что у него не было сообщников. И потом...

Потом я смогу вернуться к ней.

Но когда — я не знал.

Прости, Мина.

Пожалуйста, жди меня.

*Мина.

Ферма встретила меня холодом и запахом сырости. Я приехала за час до рассвета — петляла по просёлкам, оставила машину в овраге и прошла пешком через лес, чтобы никто не заметил. Бурак был осторожен, но я была умнее. Или просто отчаяннее.

Три ночи я следила за ним. Видела, как он уезжает после полуночи и возвращается под утро. Видела свет в окнах старой фермы, которую считала заброшенной.

Мой Мерт жив. За эти четыре дня,я жила как в аду. Я поняла насколько этот человек мне дорог... насколько я люблю его. Я не смогу без него жить. И вот,я чувствую и сейчас увижу,что мой Мерт жив...

Я знала это. Знала с той секунды, как Бурак сказал "тело не нашли". Но он не пришёл. Не позвонил. Не прислал весточку. Четыре дня я умирала заживо, задыхалась в пустоте нашей комнаты, в его запахе, который всё ещё витал на подушке.

Четыре дня я плакала, молилась, проклинала его и снова молилась.

А он прятался здесь. Живой. Дышащий.

И это злило меня так, как никогда в жизни не злил никто.

Дверь фермы не была заперта — глупо, но, наверное, он не ждал гостей. Я вошла внутрь, стараясь ступать бесшумно. Помещение было маленьким — кухня, совмещённая с комнатой, старая печь, продавленный диван, стол.

И он.

Мерт спал на диване, свернувшись в три погибели — длинный, широкоплечий, неловко пристроившийся на слишком коротком для него сиденье. Его правая рука была перевязана, на скуле — синяк, под глазом — свежая ссадина. Даже во сне он выглядел уставшим. Истощённым.

На журнальном столике — пустые тарелки, бинты, бутылка воды, пистолет.

Пистолет.

Мой муж — мафиози, который убивает людей, который спит с оружием под рукой, потому что его хотят убить. И который не сказал мне, что жив, потому что... почему? Решил, что я не справлюсь? Испугался за меня?

Глупец.

Я стояла над ним, дрожа от холода, от усталости, от того, что внутри меня боролись два чувства: бесконечное облегчение и дикая, всепоглощающая ярость.

Он пошевелился. Дёрнулся. Его глаза открылись — мгновенно, без сонной поволоки, потому что инстинкты выработаны годами опасности.

Пистолет оказался у него в руке раньше, чем я успела моргнуть.

— Не двигайся, — прохрипел он, наводя дуло в мою сторону.

А потом он увидел меня.

Пистолет замер. Его глаза расширились.

— Мина? — голос был хриплым, неверящим. — Мина... что ты... как ты...

Он опустил оружие, сел на диване, и я увидела, как его лицо меняется — от ужаса к облегчению, от облегчения к вине, от вины к чему-то такому, от чего у меня сжалось сердце.

— Ты живой, — сказала я. Голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Живой. Четыре дня, Мерт. Четыре дня я хоронила тебя.

— Мина, я...

— Ты не позвонил. — я сделала шаг вперёд. — Не написал. Не прислал даже чёртову записку с Бураком. Ты позволил мне думать, что ты... что тебя больше нет.

— Я не мог рисковать, — он встал, и я увидела, как ему больно — каждое движение даётся с трудом. — Предатель ещё на свободе. Если бы он узнал, что я жив...

— А я? — мой голос сорвался. — Я — твоя жена, Мерт! Я имею право знать! Имею право не умирать каждую ночь от мысли, что ты сгорел в той проклятой машине!

Слёзы душили меня, но я не позволяла им течь. Не сейчас. Сейчас я была зла. Зла так, что могла его убить.

— Ты похудела, — вдруг сказал он, глядя на меня остановившимся взглядом. — Сильно. Одежда висит.

— Я не ела четыре дня, — усмехнулась я горько. — Знаешь, как-то не лезло. Когда думаешь, что твой муж мёртв, аппетит пропадает.

Мерт сделал шаг ко мне — медленно, осторожно, как к дикому зверю.

— Мина...

— Не подходи ко мне, — я отступила, ударившись спиной о стену. — Я тебя ненавижу. Ты понимаешь? Я так тебя ненавижу сейчас...

— Ненавидь, — он продолжал приближаться, и в его глазах была такая боль, что у меня всё переворачивалось внутри. — Бей меня. Кричи. Делай что хочешь. Но не говори, что ты не рада, что я жив.

Я замерла.

Он был прав. Чёрт возьми, он был прав.

Я била его кулаками в грудь — слабо, обессиленно, почти не больно. Он не защищался. Просто стоял и принимал.

— Идиот, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы всё-таки текут по щекам. — Идиот! Как ты мог! Как ты мог заставить меня пройти через это!

А потом я разрыдалась. По-настоящему — со всхлипами, с дрожью, с тем отчаянным облегчением, которое не передать словами.

Мерт обнял меня. Осторожно, боясь сделать больно, прижимая к себе так, будто я была самым хрупким существом на свете.

— Прости, — шептал он мне в макушку. — Прости, Мина. Прости, любимая. Я не хотел тебя ранить. Я хотел защитить. Прости.

— Я думала, ты умер, — рыдала я в его свитер, впиваясь пальцами в ткань, боясь отпустить. — Я думала, что никогда больше не увижу тебя. Не скажу...

Я замолчала.

— Не скажешь что? — его голос дрогнул.

Я подняла на него заплаканное лицо. Смотрела в его глаза — уставшие, виноватые, полные такой любви, что это было почти невыносимо.

И в этот момент, стоя в промёрзшей ферме, в объятиях мужчины, которого совсем недавно ненавидела, я поняла — больше не могу молчать.

— Я люблю тебя, — сказала я. Тихо. Просто. Без надрыва. — Люблю, идиот. И ненавижу себя за это. И тебя ненавижу. Но люблю. Люблю так, что не могу дышать.

Мерт замер. Всё его тело напряглось, будто он не верил своим ушам.

— Скажи ещё раз, — попросил он хрипло.

— Люблю, — повторила я, ударяя его кулаком в грудь. — Люблю. Люблю. Люблю.

Он перебил меня резким, беспощадным поцелуем.
Он целовал меня. Глубоко, жадно, с таким отчаянием, будто я могла исчезнуть в любую секунду. Его руки сжимали мою талию, прижимая к себе так сильно, что я чувствовала каждый удар его сердца.

— Я тоже люблю тебя, — прошептал он между поцелуями. — Больше жизни. Больше всего на свете. Прости меня за эти дни. Прости, что заставил страдать. Больше никогда. Клянусь.

Я обвила руками его шею, прижимаясь ближе, вдыхая его запах, чувствуя его тепло. Живой. Тёплый. Настоящий.

— Больше никогда, — повторила я, глядя ему в глаза. — Если ты ещё раз заставишь меня думать, что ты мёртв, я сама тебя убью. Понял?

Он рассмеялся — первый раз за эти дни. Устало, но искренне.

— Понял, — он поцеловал меня в лоб. — Моя воительница.

— И перестань спать на этом ужасном диване, — я кивнула на продавленное сиденье. — Ты выглядишь ужасно.

— Ты тоже, — он улыбнулся, проводя пальцами по моим волосам. — Но для меня ты всё равно самая красивая.

— Льстец, — я уткнулась носом в его шею, чувствуя, как усталость накрывает меня с головой.

— Только для тебя.

Мы стояли так посреди холодной фермы, прижимаясь друг к другу, и я впервые за четыре дня чувствовала, что могу дышать.

Он жив.

Он любит меня.

И мы вместе.

А остальное — неважно.

Я смотрела на него снизу вверх, всё ещё не веря, что это не сон. Его руки обнимали меня так крепко, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в утреннем тумане, который уже начал просачиваться сквозь щели старой фермы.

Он был живой. Тёплый. Настоящий.

Я медленно подняла голову, встречаясь с его глазами — уставшими, покрасневшими от бессонницы, но такими родными.

— Мерт, — мой голос всё ещё дрожал от пережитого. — Когда ты приедешь домой?

Он не ответил сразу. Только провёл большим пальцем по моей скуле, стирая дорожку от слезы, которую я даже не заметила.

— Не знаю, — тихо сказал он. — Я должен найти всех, кто причастен. Джевдет в подвале особняка, но могли быть и другие. Я не могу рисковать.

— Ты уже рискуешь, — я сжала ткань его свитера в кулаках. — Ты здесь один. Без охраны. Если кто-то найдёт тебя...

— Никто не найдёт, — он покачал головой. — Бурак единственный, кто знает об этом месте. Кроме тебя теперь.

— И я рада, что знаю, — я посмотрела на него требовательно.

— Потому что если ты не вернёшься домой сегодня... я приеду за тобой сама. И ты не сможешь меня остановить.

Мерт усмехнулся — той своей редкой, тёплой усмешкой, которую я видела всего несколько раз.

— Ты невыносима, ты знаешь?

— Знаю, — я приподнялась на цыпочки и коснулась губами его подбородка, где темнела щетина. — И ты тоже.

Он вздохнул, прижимая меня крепче.

— Дай мне ещё немного времени. День. Два. Я разберусь с Джевдетом, проверю всех, кто был на церемонии. И тогда...

— И тогда? — я заглянула ему в глаза.

— И тогда я вернусь, — он поцеловал меня в лоб. — Домой. К тебе. И больше никогда не оставлю одну.

— Обещаешь? — я смотрела на него серьёзно, требуя ответа.

— Обещаю, — его голос был твёрдым. — Я больше не могу видеть тебя такой. Ты исхудала. Под глазами круги. И это я во всём виноват.

— Да, виноват, — кивнула я. — И ты будешь отрабатывать. Долго. Мучительно.

— Я готов, — он почти улыбнулся.

За окном начало светать. Где-то вдалеке запела птица, нарушая тишину.

— Мне пора, — сказала я с сожалением, отстраняясь. — Если Бурак увидит, что меня нет в комнате...

— Ты проследила за ним? — Мерт поднял бровь.

— Пришлось, — я пожала плечами. — Ты не оставил мне выбора.

Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде гордости.

— Моя умница. Опасная женщина.

— Это ты опасный, — я поправила его свитер, одёргивая себя. — Я просто... отчаянная.

Мерт взял моё лицо в ладони — осторожно, будто я была сделана из стекла. Посмотрел в глаза так, что у меня перехватило дыхание.

— Я люблю тебя, — сказал он серьёзно, без тени улыбки. — Я сказал это однажды. Скажу ещё тысячу раз. Ты — всё, что у меня есть, Мина. Всё.

Я чувствовала, как слёзы снова подступают к горлу, но сдержалась.Когда я успела стать такой сентиментальной? Но как будто уже плевать.. плевать,что обещала себе сделать его жизнь хуже,что обещала отомстить. Я сделала достаточно и для себя и для него. Уже никак не смогу пойти против своего сердца. Я люблю своего мужа.

— Возвращайся, — только и сказала я. — Пожалуйста.

Он поцеловал меня — коротко, но так, что я потеряла счёт времени.

— Я вернусь.

Я вышла из фермы, когда первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев. Оглянулась — он стоял в дверях, смотрел мне вслед.

И на душе было тепло. Несмотря на холод, несмотря на опасность, несмотря на всё.

Потому что он жив.

Потому что он любит меня.

Потому что теперь я знала — я тоже его люблю.

И это знание было сильнее страха.