его врач.

Я лежала на нём, затаив дыхание. Тишина была густой, нарушаемой только нашим неровным дыханием и глухим стуком его сердца под моей щекой. От него пахло железом крови, дорогим парфюмом и потом — острым, животным запахом боли и напряжения.

— Почему ты пришёл именно сюда? — наконец прошептала я в темноту, не поднимая головы. — У тебя есть люди. Врачи.

Он не ответил сразу. Его рука, всё ещё лежавшая у меня на спине, чуть сжала ткань моего свитера.

— Они задают вопросы, — его голос был низким, безжизненным. — Ты — нет.

— А если бы я позвонила Скарамати? Сказала, что ты здесь, раненый и беспомощный?
— Не позвонила бы.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что тогда ты осталась бы совсем одна, — он сказал это просто, как констатацию факта. И в этой простоте была страшная правда. Он, со всей своей жестокостью, был хоть каким-то ориентиром в рушащемся мире. Без него — только пустота и Скарамати.

Я подняла голову, чтобы разглядеть его лицо в полумраке. Его черты были напряжены, губы плотно сжаты. Но в глазах, поймавших отблеск уличного света, не было привычной насмешки или ярости. Была усталость. И что-то ещё… потерянность.

— Кто это сделал? — спросила я тише.
— Не твоё дело, букашка.
— Моё, если ты истекаешь кровью на моём диване!
Он вдруг усмехнулся, и эта усмешка превратилась в сдавленный стон, когда он попытался пошевелиться.
— Заботишься? — в его голосе прозвучала знакомая, колючая издёвка, но она была слабой, бутафорской.
— Ненавижу, — выдохнула я, но в моих словах не было прежней силы. Они повисли в воздухе, пустые.

Наше лицá были в сантиметрах друг от друга. Я чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, неровное. В его взгляде что-то сместилось. Напряжение, боль, усталость — всё это сплавилось во что-то тёмное, горячее и неумолимое. Он медленно, будто преодолевая сопротивление, приподнял здоровую руку и провёл большим пальцем по моей нижней губе. Шершавая кожа, запах его крови.

— Ненависть — это тоже связь, — прошептал он, и его голос стал густым, как смола. — Иногда — самая прочная.

И тогда он потянул меня к себе. Не грубо. С какой-то странной, почти нерешительной силой. И его губы нашли мои.

Первый поцелуй был просто прикосновением. Вопросом. В нём была горечь крови, соль моих недавних слёз и что-то неуловимое — признание, боль, отчаянная потребность в чём-то настоящем посреди этого хаоса.

Я замерла. Потом что-то во мне дрогнуло и ответило. Не разумом. Телом. Годами накопленного страха, гнева, незащищённости и этой чудовищной, необъяснимой тяги, которую я в себе боялась признать. Мой рот открылся под его натиском. Поцелуй стал глубже, влажнее, отчаяннее. Его рука впилась в мои волосы, притягивая ближе, стирая последние остатки дистанции. Я сама не заметила, как мои пальцы вцепились в его рубашку, скользнули на его шею, ощущая горячую кожу и пульсацию в висках. Мир сузился до этого дивана. До поцелуя.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза блестели в темноте, полные того же немого изумления, что, вероятно, было и в моих. Потом он снова поцеловал меня, и на этот раз в его движении было меньше вопросительности, больше голода, права. Его губы сползли на мою шею, к тому месту, где пульсировала кровь, и он прижался к нему с тихим стоном.

И тут мысль, острая и ледяная, как осколок, вонзилась мне в сознание.
«Что ты делаешь? Он — твой тюремщик. Он — причина всех твоих бед. Бабушка. Лео. Ты продаёшь себя за минуту забвения?»

Картина будущего, где я завишу от его милости, где это станет ценой за помощь, где я потеряю последние остатки себя, пронеслась перед глазами.

— Нет… — вырвалось у меня, хрипло и несвязно. Я не оттолкнула его резко, но моё тело напряглось, замкнулось. Мои руки, ещё секунду назад державшие его, ослабли и опустились. — Деймон… стой.

Он замер. Его губы всё ещё были прижаты к моей коже. Я чувствовала, как по его телу прошла дрожь — не страсти, а чего-то другого. Он медленно отстранился. В темноте я видела только смутные очертания его лица, но чувствовала его взгляд, тяжёлый и пристальный.

Наступила пауза. Длинная, тягучая, наполненная звуком нашего прерывистого дыхания. Я ждала взрыва. Оскорбления. Гнева. Нового насилия. Я приготовилась ко всему.

Но он просто откатился на спину, уставившись в потолок. Здоровой рукой он провёл по лицу.

— Прости, — прошептал он. Слово было таким тихим, шершавым и неожиданным, что я на секунду не поверила своим ушам. Он сказал это не как просьбу о прощении, а как констатацию собственной ошибки. Как будто поймал себя на чём-то недостойном.

Он беззвучно поднялся с дивана, слегка пошатываясь, и, не глядя на меня, направился к двери. Его движения были быстрыми, резкими, будто он бежал от чего-то. От меня. От этой ситуации. От собственной слабости. Дверь открылась и тихо закрылась за ним.

Я осталась сидеть на диване, прижав руку к губам, которые ещё горели от его поцелуев. Я смотрела на закрытую дверь, слушая, как его шаги затихают на лестничной клетке.

А потом на меня накатило. Всё сразу.

Мысли, сдержанные этим безумным вечером, прорвались лавиной. Слова того мужчины, Скарамати: «В знак покорности пройдёшь испытание». Его взгляд. Бабушка в больничной палате.  Лео, так далеко, такой счастливый в своём новом мире, где ему не нужно волноваться о сестре, которую… которую только что чуть не изнасиловали. Которую преследует один маньяк и, кажется, по-своему одержим другим.

И он… Деймон. Раненый, пришедший именно ко мне. Жестокий, который только что извинился. Который целовал меня так, будто в этом поцелуе тонул. Что с ним происходит? Что со мной происходит?

Ком подкатил к горлу, сдавив его. Первая тихая, прерывистая всхлипка вырвалась наружу. Потом ещё одна. А потом слёзы хлынули потоком — беззвучные, горькие, отчаянные. Я плакала не просто от страха или унижения. Я плакала от полной, абсолютной потерянности.

Я сидела в темноте своей квартиры, обняв себя за плечи, и тихо рыдала, пока слёзы не высохли, оставив после себя только ледяное.