его врач.

У порога он поставил меня на ноги. Его шаги отдавались гулко по мраморным ступеням, мои - спотыкающимися и торопливыми. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка склепа. В прихожей царил полумрак, пахло старым деревом, дорогим табаком и чем-то чуждым, холодным - его одиночеством.

Не замедляя хода, он провёл меня через гостиную и втащил на лестницу. Я едва успевала за его длинными шагами, сердце колотилось где-то в горле.

-Деймон, что происходит? Что ты собираешься сделать?- голос мой звучал чужим, сдавленным. Он не удостоил меня ответом. Лишь крепче сжал запястье, и боль, острая и ясная, наконец пробилась сквозь пелену шока.

Наверху он резко толкнул первую попавшуюся дверь. Это была спальня. Большая, мрачная, царственная комната, залитая лучами солнца. Он ввёл меня внутрь и - толкнул. Не со всей силы, но с такой внезапной грубостью, что я потеряла равновесие. Пол из тёмного дерева встретил мои колени жестоким ударом, и я вскрикнула от боли и унижения.

Подняв голову, я увидела его в дверном проёме, залитого алым светом, как демон из преисподней. Я никогда не видела его таким. Его обычно бесстрастное, насмешливое лицо было искажено тихой, леденящей кровь яростью. Он не кричал. Он дышал - тяжело, прерывисто, его грудь вздымалась под безупречной рубашкой, будто он только что пробежал милю.

Сначала он сбросил на пол свой пиджак, и тот упал бесформенной тёмной массой. Затем медленно, не сводя с меня горящего взгляда, он ослабил узел галстука и дёрнул его, оставив висеть на шее. Это было страшнее любой брани. Каждый жест был заряжен нечеловеческой силой.

-Ну что, - его голос был низким, хриплым, едва узнаваемым. - Весело тебе играться, сука? А? Строить из себя недотрогу, принцессу на горошине?

Мозг отказывался понимать.

-О чём ты? Деймон, я не…

Он издал звук, среднее между злобным смехом и рычанием. Истерическим и пугающим. И двинулся на меня.

В следующий миг его руки снова впились в мои плечи, он с лёгкостью поднял меня с пола и отшвырнул на массивную кровать. Я отскочила от жёсткого бархатного покрывала. Он был уже здесь, нависая надо мной, загораживая весь мир. Его взгляд был звериным, без намёка на того человека, которого я… которого я думала, что знаю.

Он не целовал. Он терзал. Его губы и зубы обжигали кожу на шее, оставляя метки, которые завтра станут синяками. Его руки не ласкали, а сковывали, исследовали с жестокой собственничностью. Я кричала. Умоляла остановиться, толкала его, била кулаками в каменные плечи. Он словно не чувствовал моих ударов. Он был монолитом, ураганом, сметающим всё на своём пути.

С резким движением он сорвал с себя галстук, отбросил его, затем, не отрывая от меня взгляда, расстегнул и сбросил рубашку. В тусклом свете его тело действительно казалось высеченным из мрамора - каждым мускулом, каждым рельефом. Совершенным и пугающим в своей силе.

Потом его взгляд упал на мои губы. Он прижался к ним, требуя ответа. Я сжала зубы, отвернулась. Тогда он грубо сжал мои щёки, заставляя открыть рот. Его поцелуй был не поцелуем, а наказанием. Вторжением. Он проник глубже, играя с моим языком, лишая воздуха, воли, мысли. Длилось это вечность. Когда он отстранился, в глазах стояли тёмные круги, а лёгкие горели.

И тогда во мне что-то щёлкнуло. Жалость к себе сменилась слепой, животной яростью. Я впилась пальцами в его плечи и изо всех сил вонзила зубы в мускулистый бугор у основания шеи. Так сильно, как только могла, чтобы боль пробилась сквозь пелену его безумия.

Он замер. Потом резко дёрнулся назад. Его рука вцепилась мне в волосы, оторвала от его кожи и с силой швырнула обратно на постель. В его глазах вспыхнула чистая, неподдельная ярость. Он поднял руку. Я зажмурилась, инстинктивно поджав голову в плечи, готовясь к удару, который должен был раздавить меня окончательно.

Удар не пришёл.

Я открыла глаза. Его рука всё ещё была занесена, но он смотрел на меня. Не сквозь меня, а на меня. В его взгляде бушевала война. Я видела ярость, боль, обиду и… что-то ещё. Что-то сломанное.

Мы смотрели друг другу в глаза — я, затравленная, он, наедине со своим демоном. Вдруг в глубине его зрачков что-то дрогнуло, мелькнула искра осознания, ужаса перед тем, что он сейчас совершал. Его дыхание сбилось. Медленно, будто против собственной воли, он опустил руку.

Без единого слова он отстранился. Поднялся с кровати. Посмотрел на меня ещё раз - взглядом, полным какого-то невыносимого смятения, - развернулся и вышел. Звук поворачивающегося в замке ключа прозвучал громче любого хлопка двери.

И я осталась одна. С разорванным платьем, телом в синяках и душой, разорванной в клочья. Сначала я просто лежала, не в силах пошевелиться. Потом рыдания накатили волной - беззвучные, сотрясающие всё тело судороги. Я плакала от страха, от унижения, от боли и от страшного, необъяснимого понимания, что в его взгляде в последний миг было не только зверство. Было и отражение моей собственной, только что рождённой, пожирающей ненависти.

*Деймон*

Я сидел перед холодным камином в гостиной, вцепившись пальцами в виски. В горле стоял привкус крови - её страха, моей ярости. И того укуса. Проклятого укуса, который пронзил плоть, как раскалённое железо, и достиг наконец моего одуревшего сознания.

Я хотел её завоевать. Не просто обладать, а стереть. Чтобы каждый её вздох принадлежал мне, каждый сантиметр кожи помнил только мои прикосновения. Мне сказали, что она встречалась с Скарамати. Что он знает о нашей последней сделке. Одна лишь мысль, что её губы могли улыбаться ему, что её глаза, эти бесконечно глубокие глаза, смотрели на него с тем же интересом… Это сводило с ума. Я до последнего надеялся, что она не такая. Что она чище, выше этой грязной игры.

Встреча была, конечно, моей ловушкой. Я подбросил информацию, чтобы посмотреть, побежит ли она к нему с новостями. И она побежала. Предательство оказалось сладким, обжигающим, как чистый спирт. Когда я увидел её сегодня вечером, такую невинную в своём легком платье, во мне что-то порвалось.

В спальне я уже не был собой. Я был темной тенью, одержимой духом собственничества. Я не видел её слёз, не слышал мольб. Я представил только образ Марка рядом с ней. И хотел его уничтожить, стирая её саму.

Я очнулся от этого кошмара только тогда, когда её зубы впились мне в плечо. Боль была яркой, чистой, почти благой. Первым порывом была слепая ярость - ударить, заставить подчиниться окончательно. Я уже занёс руку.

Но потом я увидел её.

Она лежала, прижавшись к изголовью, вся сжавшись в комок. Её глаза, огромные, наполненные слезами, смотрели на меня не с ненавистью даже. Со страхом. С таким первобытным, животным ужасом, будто перед ней было не человек, а чудовище. В них читалась полная безнадёжность, сломленность. Она дрожала, как пойманный заяц, у которого нет шансов против волка.

Этот взгляд ударил меня сильнее, чем любой кулак. В нём было зеркало того, кем я стал в эту минуту. Чудовищем. Насильником. Тем, кого она не сможет простить никогда.

И я не выдержал. Не выдержал этого отражения. Свинцовая тяжесть обрушилась на меня, гася ярость, оставляя лишь мерзостную пустоту и острое, режущее стыдобой.

Я вышел. Запер дверь. Не чтобы запереть её, а чтобы запереть себя снаружи. Чтобы не сделать ещё хуже.

Теперь я сидел в тишине, прислушиваясь к едва уловимому звуку её рыданий сквозь потолок. Каждый всхлип отдавался в моей груди новой тупой болью. Я хотел раздавить мир, но раздавил хрупкое стекло.