его врач.

Выйдя из кухни, меня сразу же остановил его голос.

- Я не разрешал уходить.

Я не поворачиваясь ответила:
-Я и не спрашивала.

- Сядь и покушай.

Я повернулась и спросила:
-Да какое тебе дело? Отстань.

- Биатрис, - его голос стал тише, но от этого только опаснее. - Что я говорил? Если придётся повторять по несколько раз, это закончится плохо.

Мы некоторое время просто стояли и смотрели в глаза друг другу. Мой взгляд был полон вызова, его - ледяной стали. Но вдруг он отпустил мой взгляд, и его глаза медленно, оценивающе поползли вниз, изучая моё тело, залитое утренним светом из окна. Только тогда я осознала, что стою перед ним почти голая, в одном лишь нижнем белье. Я чуть прикрылась руками. От его пристального, владеющего взгляда по коже побежали мурашки, смешанные со стыдом и гневом.

-Дай мне одежду, - потребовала я, пытаясь звучать твёрдо.

-Откуда мне тебе её достать? - парировал он.

- Я не знаю! Достань откуда-нибудь!

- А «пожалуйста» где?

-Деймон…

- Без «пожалуйста» - никак.

Опять тишина. Он сидел, будто наблюдая за спектаклем. Я стояла перед ним обнажённая и не могла заставить себя сказать это слово. Унижение подступало к горлу.

-Ладно, как-нибудь без одежды обойдусь, -фыркнула я и плюхнулась на стул напротив.

Он усмехнулся.
-Так не хочешь сказать мне «пожалуйста»?
-Не хочу.
-Голой ходить по дому тоже небезопасно. А если я в край возбуждусь? Готова удовлетворить?

Говоря это, он наклонился ко мне, его пальцы коснулись моей щеки и отвели непослушную прядь волос за ухо. Его прикосновение обожгло. Я нервно отвела глаза, уставившись в остывшую кашу.

-Покушай каши, надень эту рубашку и завари мне кофе. А я пока поищу что-нибудь, - сказал он уже деловым тоном, встал и ушёл.

«Зачем я тогда её снимала?» — пронеслось в голове с горькой досадой. Теперь придётся подчиниться.

Я быстро натянула рубашку, машинально проглотила холодную, безвкусную овсянку — похоже, без этого он не разрешит даже дышать нормально. Промыла тарелку, вытерла стол. И вспомнила про кофе.

Кофе нашла быстро. Пока кипятила воду, в голове крутилась одна мысль — мелкая, гадкая, но такая сладкая месть. Я взяла его любимую чёрную чашку, налила свежезаваренный крепкий кофе. Оглянулась на дверь — тишина. Тогда я наклонилась над чашкой и, шепча самые гнусные оскорбления в его адрес, которые только приходили в голову, плюнула прямо в чёрную жидкость.

- …чтоб ты подавился, ублюдок…

Я обернулась, чтобы поставить чашку на стол, и застыла. В дверном проёме, облокотившись о косяк, стоял он. Смотрел на меня. Вопросительно. Спокойно. Я остолбенела, не в силах пошевелиться, сжимая в пальцах раскалённую чашку.

Он сделал шаг вперёд.
-Я… я э… это… - залепетала я.

- Да не надо объяснений, - тихо перебил он, не отрывая взгляда. - Я всё вижу.

Он приближался, а я инстинктивно попятилась назад, пока спиной не упёрлась в столешницу.

-Давай я новый налью! -выпалила я, пытаясь проскользнуть мимо него к шкафчику.

-Да не, не стоит.

Его рука молниеносно схватила меня за щеки, грубо заставив открыть рот.

Он пристально посмотрел мне в глаза, плюнул мне в открытый рот. Это было отвратительно и унизительно до слёз. Затем он прикрыл мои губы своей ладонью.
-Глотай.

Я затрясла головой, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.

- Биатрис. Раз, - начал он холодный отсчёт.

Я мотала головой, давясь, пытаясь отодвинуть его руку.

- Два.

Слёзы выступили на глазах от беспомощности и гадливости.

- Тр…

Не дав ему договорить, я сжалась внутри и сглотнула. Скривилась от омерзения.

-Молодец, - он отпустил меня, и я чуть не упала, хватаясь за край стола. - В следующий раз думай головой, прежде чем что-то делать. А теперь поднимайся в комнату, прими душ и переоденься. Там на кровати лежит одежда.

Я не стала ничего говорить. Не было сил. Я просто кивнула и пошла, чувствуя его взгляд на своей спине.

В комнате действительно лежали простые женские шорты и серая футболка. После душа я почувствовала себя чуть человечнее, но мысль не давала покоя: где я?

Я начала тихо, как мышь, исследовать дом. Все окна на верхнем этаже были заблокированы. Спустившись вниз, я зашла в первую попавшуюся полуоткрытую дверь. Кабинет. Большой стол, книги, и… ноутбук. Сердце ёкнуло. Спасение.

Я бросилась к столу, открыла крышку. Экран потребовал пароль. Я в отчаянии стала перебирать возможные варианты: даты, цифры, его имя. Вдруг за спиной раздались мягкие, но чёткие шаги. Ужас сковал меня.

Дверь кабинета распахнулась. Он стоял на пороге, заполняя собой пространство.

- Ну? - спросил он без эмоций.
-Что «ну»?
-Что ты делала… -он не успел договорить.

Паника и отчаяние подсказали единственный, безумный выход. Прежде чем разум успел протестовать, я закрыла расстояние между нами, встала на цыпочки, обвила руками его шею и прижалась губами к его. Целовала отчаянно, пытаясь отвлечь, запутать, сделать что угодно, лишь бы он не спросил про ноутбук.

Он замер на секунду, ошеломлённый. Но это длилось миг. Потом его руки обхватили мою талию и сжали, а другая вцепилась в волосы на затылке, притягивая меня ещё ближе. Его поцелуй стал ответным — не отвлекающим, а завоевывающим, властным, пожирающим. Мои пальцы сами собой впились в его волосы, спутывая их. Он двигался вперёд, я отступала, пока не наткнулась на его стол. Он легко приподнял меня и усадил на край, не разрывая поцелуя.

Время потеряло смысл. Его запах, его вкус, жар его тела — всё это опьяняло, заставляло забыть о страхе, о ненависти, о желании бежать. Я отвечала ему, забывшись, пока в каком-то уголке сознания не вспыхнула искра стыда и ярости. Я стала бить его кулаками по груди, по плечам. Он не реагировал, словно не чувствовал. Тогда я укусила его за нижнюю губу, до крови.

Он с рычанием оторвался, но не отпустил. Мы тяжело дышали, лбами почти касаясь друг друга. Его губа распухала, на ней выступала капля крови.

- Кусаться научилась, и уже всё? - он хрипло усмехнулся, не выпуская меня из объятий.

Мы смотрели друг другу в глаза. В его взгляде бушевала буря: гнев, недоумение и что-то ещё, тёмное и голодное.

- Хотела отвлечь меня поцелуем? Умный ход, - прошептал он. - А теперь говори. Зачем ты сюда зашла?
-Я… я тебя искала, - соврала я, ещё не оправившись от его поцелуя, от странной пустоты, возникшей, когда он отпустил мои губы.
-И зачем же я тебе?
-Я хочу прогуляться, - выдохнула я первое, что пришло в голову.

Он низко, по-хищному рассмеялся.
-Прогуляться? Или сбежать?
-Обещаю не отходить от тебя.
-Обещаешь?
-Обещаю.

Он задумался, его пальцы все еще впивались в мои бока сквозь тонкую ткань футболки.
—В таком случае я подумаю.

Тогда я, движимая новой, рискованной идеей, снова взяла его лицо в ладони и приблизилась так, чтобы наши губы почти соприкасались.

—Ну пожалуйстааа, прошу-у-у. Мне надоело здесь сидеть.

Он наклонил голову, изучая моё лицо. Потом кивнул.
—Хорошо. Но ты должна исполнить моё желание.
—Какое?
—Узнаешь после прогулки.

Мы смотрели друг на друга ещё мгновение, полное невысказанных угроз и обещаний. Потом он резко отстранился, разорвав этот магнитный контакт.
—Иди. Подожди меня у выхода.

______

Прохладный воздух обжег легкие, когда я вышла за порог. Я шла впереди, чувствуя, как его присутствие сзади давит на спину, словно физическая тяжесть. Каждый шаг отдавался в висках. Я впитывала глазами каждую деталь: высокий забор из темного дерева, гравийную дорожку, уводящую в сторону от главных ворот, густую стену хвойных деревьев по периметру. Надежда найти путь к бегству таяла с каждым новым поворотом — это место было идеальной, роскошной тюрьмой.

Он не подгонял меня и не замедлялся. Просто следовал в нескольких шагах, и я ощущала его взгляд на затылке, на плечах, на ногах. Молчание между нами было густым, колючим, наполненным всем несказанным, что висело в воздухе со вчерашнего дня.

Пейзаж постепенно менялся. Ухоженные газоны сменились лесной тропинкой, а затем деревья неожиданно расступились, открыв поляну и небольшое, но невероятно красивое озеро. Вода была темной и зеркальной, отражая высокое осеннее небо и золотистую листву. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой лишь шелестом листьев.

Я на миг застыла, пораженная. Это было так… мирно.

Его рука легла на мою талию, заставив вздрогнуть. Он наклонился так, что его губы почти коснулись моего уха, и его голос, низкий и тихий, нарушил завороженность.

— Тебе нравится?
—Да, — выдохнула я почти неслышно, не в силах солгать.

— Идём, покажу кое-что.

Он повел меня по узкой тропинке, огибавшей озеро. И там, на могучем старом дубе, склонившем ветвь прямо над водой, висели простые деревянные качели. Доска была отполирована временем и прикосновениями, веревки — толстыми и надежными.

Он жестом пригласил меня сесть. Я колебалась секунду, но потом подошла и опустилась на прохладное дерево. Он встал сзади и легонько толкнул.

Качели плавно взлетели вперед, к зеркальной глади, и так же плавно вернулись назад. Я закрыла глаза, позволив ветру трепать волосы. Второй толчок. Третий. Ритум укачивания был гипнотическим. На мгновение, короткое и обманчивое, я забыла. Забыла, где я, кто со мной, что было вчера. Осталось только это ощущение полета, свободы, почти невесомости. Сначала я просто улыбнулась, а потом из груди вырвался короткий, чистый смешок, которого я сама от себя не ожидала.

Когда амплитуда движения уменьшилась, я обернулась, чтобы посмотреть на него.

И замерла.

Он стоял, прислонившись к стволу дуба, и смотрел на меня. Но в его глазах не было привычной насмешки, расчетливого блеска или ледяной ярости. Он просто смотрел. И… улыбался. Не ухмылялся, а именно улыбался. Искренне, почти по-юношески, с легкими морщинками у глаз. В этом свете, с его слегка растрепанными ветром темными волосами, он выглядел не монстром, а человеком. Таким, каким я его никогда не видела и, наверное, никогда не увижу снова.

Этот контраст был настолько оглушительным, что выбил из меня всякую осторожность. Я поставила ноги на землю, остановив качели, и встала перед ним.

— Почему? — спросила я тихо, почти шёпотом.
—Почему что? — он не стал притворяться, что не понимает. Его улыбка чуть померкла, но не исчезла.
—Почему ты вдруг… такой? То ты один, то другой. Что стало? Что изменилось?

Его лицо изменилось мгновенно. Мягкость сползла с него, как маска, обнажив знакомую, жесткую сталь. На смену удивлению в его глазах пришла непроницаемая холодность.

— Реально хочешь знать? — его голос снова стал низким и опасным.
—Да.

— Хватит притворяться, будто сама не в курсе, — бросил он резко.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается от несправедливости. Я ногой оттолкнула качели в сторону и сделала шаг к нему.
—Я не знаю, о чём ты. Расскажи, что стало!

Он медленно поднял руку. Его ладонь легла на мою щеку — движение могло бы показаться нежным, если бы не ледяной блеск в его глазах. Большой палец провел по моей коже. А затем его пальцы резко сменили положение, впившись мне в горло. Не чтобы задушить сразу, но с такой силой, чтобы перехватить дыхание и заставить меня застыть. Он притянул меня к себе так, что наши тела почти соприкоснулись, и его губы коснулись моего уха.

— Побеги к своему Скарамати, — прошипел он, и его голос был полон яда и какой-то почти личной обиды. — Расскажи ему ещё что-нибудь. Может, на этот раз он приедет тебя «спасти».

— Я не понимаю, о чём ты! — вырвалось у меня, я пыталась отодвинуться, но его хватка была железной. — Я ничего ему не рассказывала! Ничего!

— Врёшь, — отрезал он, и в этом слове была такая непоколебимая уверенность, что стало страшно. Он оттолкнул меня от себя, разжав пальцы. — Хватит. Идём домой.

Он развернулся и зашагал обратно по тропинке, не оглядываясь. Я стояла, держась за шею, глотая рваные глотки воздуха, и смотрела ему вслед. Слезы жгли глаза — от боли, от унижения, от полного непонимания.

Потом я бросилась за ним.
—Деймон, подожди! Я клянусь, я ничего не знаю о какой-то встрече! Я не говорила с ним! Послушай меня!

Он не оборачивался. Он шёл быстро, его плечи были напряжены под тонкой тканью футболки, и никакие мои слова, казалось, не могли до него достучаться. Он был снова за своей стеной, и сейчас эта стена казалась выше и неприступнее, чем когда-либо.

Мы почти вышли к месту, где была припаркована машина, когда у него зазвонил телефон. Он резко остановился, взглянул на экран, и его лицо исказила гримаса. Он принял вызов.
—Да. Говори.

Я не слышала слов собеседника, но видела, как меняется он. Как сначала его взгляд становится острым, внимательным, а затем что-то в нём обрывается. Напряжение не спадало, но из него ушла та бешеная, направленная на меня ярость. В его позе, в резко опущенных плечах, в том, как он провел рукой по лицу, читалось что-то другое. Шок? Разочарование? Пустота?

— Понял, — коротко бросил он в трубку и сбросил вызов.

Он не сказал мне ни слова. Не посмотрел на меня. Просто сел в машину и завёл мотор. Я, понурившись, забралась на пассажирское место.

Всю дорогу он молчал. Молчал так интенсивно, что тишина в салоне давила на уши. Его пальцы судорожно сжимали руль, челюсть была напряжена. Он был где-то очень далеко, и эта дистанция пугала больше, чем его гнев.

Мы приехали к высокому стеклянному небоскрёбу в деловой части города. Было уже темно. Он заглушил двигатель.

—Сиди здесь и не выходи, — приказал он без интонации, вышел и скрылся за вращающимися дверьми.

Я осталась одна в темном салоне. Адреналин, подпитывавший меня последние часы, ушёл, оставив после себя леденящую, костную усталость. Все тело ныло, веки слипались. Я прижалась лбом к холодному стеклу и провалилась в чёрную, бездонную яму сна, где смешались образы озера, его улыбки и железной хватки на горле.

*Деймон*

Меня отвлекли от неё. От этой тихой, странной прогулки, где я в последний раз видел её настоящей, без страха. Сказали: срочные дела. А «дела» оказались приговором мне самому.

Когда она поцеловала меня в кабинете, я, конечно, понял, что это уловка. Отчаянная попытка отвлечь. Но в тот миг мне было всё равно. Мне хотелось только её — её губ, её дыхания, этого смешанного вкуса страха и вызова. Я позволил себе эту слабость, убеждая себя, что это часть её наказания. Какое лицемерие.

А потом, в офисе, мне выложили факты. Сухие, неопровержимые. Предателем оказался не кто иной, как человек Скарамати. Подкупленный гость. Шпион, пробравшийся на мой приём. Утечка информации пошла через него. Не через неё. Никогда.

Всё, что было в моей голове, рухнуло в одно мгновение. Не гнев. Первым пришло оцепенение, а за ним — волна леденящего, тошнотворного ужаса. Картинки поплыли перед глазами без моего позволения: её испуганное лицо в спальне, когда я входил в ярости. Синяки на её бледной коже. Её голос, хриплый от криков и мольб. Её слёзы на холодном полу. И её тихое «я ничего не рассказывала», в которое я отказался верить.

Я мучил её. Зря. Беспричинно. Я стал для неё монстром из-за собственной слепоты, из-за ревности, которую даже не мог себе признать. Мысль о том, что она могла быть с ними заодно, свела меня с ума, и я выместил эту ярость на самом доступном и беззащитном объекте — на ней.

Меня задержали в офисе — бумаги, приказы, меры против Скарамати. Всё делалось на автомате. Голос звучал чужим. А в голове гудело одно: Биатрис.

Я опоздал. Мысли о том, что она могла всё же найти способ сбежать из машины или, что хуже, в панике навредить себе, гнали меня вперёд. Я почти бежал к парковке.

И застал её спящей.

Она свернулась на сиденье, щекой прижавшись к стеклу. В свете фонаря её лицо казалось размытым, детским. Не было на нём ни ненависти, ни страха — только глубокая, истощённая усталость. Что-то в груди сжалось с такой силой, что я едва сдержал стон.

Я сел за руль, не решаясь её будить. Потом, осторожно, движением, в котором не было права, заправил прядь её волос за ухо. Мои пальцы едва коснулись её кожи, но это прикосновение обожгло меня стыдом.

Дорога до её дома прошла в полной тишине. Я нёс её на руках — она была до смешного лёгкой, — и этот вес давил на меня сильнее любого груза. Её брат, Лео, открыл дверь. Его глаза, полные недоумения и настороженности, были точным отражением того, что я чувствовал к себе самому.

-Она переутомилась. Из-за работы, — прозвучала гладкая, готовая ложь. Самый простой выход.

-Кто вы? — спросил он.
-Её босс, — ответил я.

Я положил её на диван, оставил рядом сумку и телефон. «Позаботьтесь о ней», — бросил на прощание. Жалкая, ни к чему не обязывающая фраза. Как будто его забота могла стереть мои поступки.

Я вышел и закрыл дверь. Но обратный путь в офис был не возвращением к делам. Это было бегство. Бегство от её спящего лица, от её возможной ненависти, когда она проснётся, и, в конечном счёте, от самого себя.