его врач.

Я замерла, превратившись в статую из льда и страха. Он стоял между мной и выходом, заполняя собой всю крошечную кухню. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.

- Как ты зашёл? - прошептала я, голос сорвался от ужаса.

Он медленно, не отрывая от меня глаз, провёл пальцем по косяку двери.
-Дверь была открыта, букашка. Настежь. Зайти мог кто угодно. И сделать что угодно. - Его голос звучал опасно тихо. - Ты невнимательна.

Он сделал шаг вперёд. Я отпрянула, наткнувшись на край стола. Он был уже совсем близко, и его запах ударил мне в голову - не просто дорогой парфюм. Это был его запах. Глубокий, тёплый, с нотами терпкого граната и выдержанной, почти смолистой древесины. Что-то абсолютно мужское, основательное, проникающее в самое нутро и вызывающее странное головокружение. От него кружилась голова сильнее, чем от температуры.

Его рука поднялась. Я зажмурилась, но он лишь положил ладонь мне на лоб. Кожа была прохладной, прикосновение - неожиданно аккуратным.

- Горишь, - констатировал он, и его голос прозвучал прямо над моим ухом. - Почему не предупредила?

Я фыркнула, и это вышло жалко из-за заложенного носа.
-А это что-то изменило бы? Ты бы сказал «ах, бедняжка, выздоравливай»?

Он не ответил. Его большой палец провёл по моей щеке, смахивая непослушную слезинку, которую я сама не заметила.
-Дурочка, - произнёс он беззлобно, почти с оттенком странного восхищения. - Побежала под ливнем в одной блузке. Хотела простудиться насмерть? Это твой план побега?

Я попыталась оттолкнуть его, но руки не слушались, они просто упёрлись в его грудь.
-Не делай этого, - слабо прошептала я.

Он проигнорировал. Его руки скользнули с моих плеч на талию. Я попыталась вывернуться, но он лишь притянул меня ближе, так что наши тела соприкоснулись. Я чувствовала каждый мускул под тонкой тканью его рубашки, вдыхала его запах, от которого темнело в глазах.

- Хватит, - прошептала я, но в моём голосе не было силы.
-Нет, - так же тихо ответил он. Одна его рука поднялась, чтобы поддержать мою голову. - Не хватит. Ты сломала правило.

Он наклонился, и я отвернулась, ожидая поцелуя, удара - чего угодно. Но он лишь прикоснулся губами к моему виску, к коже, горящей от жара.
-Всё твоё тело дрожит, - пробормотал он, и его голос был низким, вибрирующим где-то у меня в костях. - И пахнешь болезнью. И страхом.

Его губы скользнули к углу моего рта. Я затаила дыхание. Он не целовал меня по-настоящему. Он как будто пробовал на вкус - мою слабость, моё сопротивление, мой жар. Это было бесконечно хуже. Моё тело, измученное и ослабленное, начало отказываться бороться. Ноги подкосились.

Он почувствовал это мгновенно. Низкое, одобрительное рычание вырвалось у него из груди. Прежде чем я успела что-то понять, он легко подхватил меня на руки и за несколько шагов перенёс на старый, потрёпанный диван, стоявший у стены на кухне. Уложил, поправил подушку под моей головой.

-Лежи, - скомандовал он коротко. -И не двигайся.

Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела, как он поворачивается к плите. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, закатал рукава рубашки, обнажив предплечья с чёткими линиями мышц.

- Сковорода чистая? - спросил он, не оборачиваясь.
-В... верхний шкафчик слева, - прошепелявила я.

Он нашёл новую сковороду, разбил яйца ловким движением одной руки - так, как это делают на кухнях ресторанов. Включил конфорку. Всё его существо, обычно излучающее холодную мощь и угрозу, сейчас было сосредоточено на простейшем действии - приготовлении яичницы.

Через несколько минут он повернулся, держа в руке тарелку с идеальной яичницей-глазуньей. Ломтик хлеба он поджарил на той же сковороде. Всё выглядело так аппетитно, что у меня предательски заурчало в животе, хотя минуту назад я не чувствовала голода.

Он поставил тарелку на низкий столик перед диваном, придвинул его ко мне. Потом налил стакан воды, нашёл в беспорядке на столе мои лекарства, отсчитал нужные таблетки.

-Ешь, - сказал он, садясь на краешек того же дивана, так что его бедро почти касалось моей ноги. - Потом лекарства.

Я попыталась поднять руку, чтобы взять вилку. Но пальцы дрожали так сильно, что я не смогла даже сжать рукоять. Вилка звякнула о край тарелки и выскользнула из моих слабых пальцев. Я сжала губы от досады и унижения.

Он молча наблюдал за этой жалкой попыткой. Затем, без единого слова, наклонился, поднял вилку. Он отломил кусочек яичницы с хрустящим краем, аккуратно наколол его и поднёс ко моим губам.

-Открой рот, - приказал он мягко, но так, что не оставалось сомнений - это не предложение.

Я замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Он терпеливо держал вилку в воздухе, его тёмный взгляд не отрывался от моего лица. Сейчас в нем не было угрозы, только спокойная, непререкаемая уверенность.

Я медленно разомкнула губы. Он вложил в мой рот кусочек еды. Это было... невыносимо интимно. Унизительно и в то же время... заботливо, в его извращённом понимании. Я машинально прожевала. Он отломил ещё кусочек, поднёс. И снова. Молча, методично, он кормил меня, пока тарелка не опустела. Потом дал мне стакан воды, поддерживая его своей рукой, когда я пила, и вложил в ладонь таблетки.

Я смотрела на него, не трогая лекарства. На этого человека-загадку, человека-противоречие.
-Почему? - снова выдавила я то единственное слово, на которое была способна.

Он посмотрел на меня. В его тёмных глазах в полумраке кухни что-то промелькнуло - не усмешка, не злость. Что-то сложное и неуловимое.
-Потому что зпвтра у меня встреча, букашка. И ты будешь там. В форме. А не в полуобморочном состоянии. -Он наклонился, и его гранатово-древесное дыхание снова окутало меня. -И потому что ты моя ответственность. Я решаю, когда ты болеешь. Я решаю, когда ты ешь. Поняла?

Его слова по-прежнему звучали как приказ, как утверждение власти. Но в них, сквозь железный каркас, вдруг проглядывало что-то ещё. Какая-то извращённая, уродливая, но забота. Это пугало больше, чем прямая жестокость. Потому что разрушало все простые схемы в моей голове. Потому что заставляло сомневаться во всём, что я о нём думала.

Я медленно кивнула, всё ещё не в силах отвести взгляд. Он хмыкнул, встал и отошёл к окну, дав мне пространство, но не уходя.

Я проглотила таблетки. Лежала и смотрела на его спину, на его силуэт на фоне тёмного окна. Он приготовил мне еду. Он накормил меня с ложки. Он пах лесом и чем-то тёплым, и это противоречило всему, что я знала о боли и страхе. И это незнание, эта трещина в образе монстра, была самой страшной пыткой из всех.