Глава 19
Когда меня привозят в приёмный покой, я уже мало что соображаю. Сознание вспыхивает и гаснет, как перебитый кабель. Я помню белые потолки и Майкла, который орёт на медбрата, пытавшегося преградить ему путь.
— Это моя девушка! — его голос гремит на весь коридор, вибрируя от ярости и скрытого страха. — Попробуй закрыть эту дверь, и завтра твоё отделение будет обыскивать ФБР до самого фундамента!
Меня закатывают в смотровую. Обморок короткий, как перезагрузка системы. Когда я снова открываю глаза, я лежу на кушетке в палате. Мерное пиканье приборов говорит, что я жива. Живот немного тянет, но та острая, режущая боль сменилась тупой тяжестью.
Майкл сидит рядом, вцепившись в мою ладонь. Его лицо, обычно безупречное и беззаботное, сейчас выглядит так, будто по нему проехались гусеницами танка.
— Кэтлин... — выдыхает моё имя он, его пальцы дрожат.
— Эй, — я пытаюсь улыбнуться, хотя губы пересохли. — Жива я. Просто... перебрала с адреналином. И, кажется, цикл сбился. Очень похоже на это.
Я смотрю вниз. Меня уже успели переодеть в больничную сорочку. Видимо, пока я была в отключке, они сделали свою работу. Ощущения знакомые — ноющая ломота в пояснице.
— Симптомы усилились из-за стресса, — стараюсь говорить буднично. — У меня последние пять лет организм живёт своей жизнью. Тошнота, сбои... Наверняка это гормоны из-за тренировок и режима. Не бери в голову.
Майкл прижимает мою ладонь к своим губам, греет дыханием, присутствием. Я слабо улыбаюсь, не в силах оторвать от него взгляд, потому что в глубине души чувствую, что развалюсь без него.
— Я чуть с ума не сошёл, когда ты начала терять сознание в машине. — Его губы оставляют поцелуи на моей коже. — Не пугай меня так, принцесса. У меня голову сорвало, когда они отвезли тебя в операционную и не впускали. Я уже думал Кристоферу звонить. Тебе ведь не нужна операция?..
Я сжимаю его ладонь, костями чувствуя, как его поглощает напряжение.
— Нет... нет, не нужна.
Он наклоняется, целует мой лоб, щёки, нос, губы. Покой возвращается потоком тепла, и я дышу свободнее. Его лоб соприкасается с моим, большой палец гладит моё запястье, и мы вот так наслаждаемся мгновением.
Около двух часов ночи дверь тихо распахивается. Входит врач — немолодой мужчина с усталыми глазами. Он смотрит в планшет, затем на нас. Майкл неохотно отодвигается от меня, но не отпускает.
— Мисс Моррисон, — присаживается на край стула врач. — Анализы крови подтвердили высокий уровень ХГЧ. Но показатели стремительно падают.
Я хмурюсь, не понимая, к чему он клонит. Майкл выпрямляется, его взгляд становится острым.
— Точнее?
Врач оглядывает мои синяки, царапины, убирает планшет.
— У вас был самопроизвольный аборт. Выкидыш на раннем сроке, примерно четыре недели. Тот удар в живот, о котором вы упомянули... он стал решающим фактором. Плюс колоссальный стресс и физические нагрузки.
Слова падают, как стрелы в плоть.
Выкидыш.
Четыре недели.
Я немею, в ушах звон. Воздух в лёгких становится колючим.
— Какая беременность? Это была задержка. Сбой. Я... я не могла быть беременна.
— Вы были, — мягко настаивает врач. Видя нашу реакцию, он прочищает горло. — Организм пытался сохранить плод, но травма оказалась серьёзной. Операция не потребуется, срок был совсем маленьким, организм справится сам. Вам нужен отдых.
Врач что-то ещё говорит про дезинфекцию и осмотр утром, но я его не слышу. В буквальном смысле комната дрожит, раздваивается, и я моргаю, чтобы сфокусироваться. Шок не проходит. Ладони потеют.
Выкидыш.
Я потеряла ребёнка.
Тот удар... Я была беременна и потеряла малыша в бою.
Я не защитила.
Когда дверь за ним закрывается, из прострации и паники меня вынимает Майкл, обхватывая ладонями мои щёки. Он слегка встряхивает меня.
— Кэтлин! Кэтлин, смотри на меня. Дыши... Дыши...
Меня будто накрыли стаканом, мир сужается до его глаз — вдруг таких трезвых, не таких игривых, как раньше, не таких, какими я их обожала. Я с хрипом вдыхаю, грудная клетка содрогается.
Боль напоминает о первой важной потере в моей жизни, о частичке, что не вернётся.
Сердце гремит в груди, и я качаю головой. Майкл поглаживает мои бледные щёки, но сам не здесь... Он не здесь. Он не шевелится, словно впервые видит меня, впервые осознаёт тяжесть последствий. Его руки сжимают меня, но теперь это ощущается как захват утопающего.
— Май-йкл... — зову его, будто он может вернуть время или сказать, что это галлюцинации.
Он отводит взгляд, сжимает кулаки. Потирает лицо, будто хочет его содрать. Снова поднимает глаза. В них подавленность, горе и осознание того, что мы потеряли что-то, о чём даже не успели узнать. Наша «независимая» жизнь вне системы только что дала трещину, которую не заклеить пластырем из аптечки Дока.
— Мы не знали, — сквозь спазм шепчет он, и я впервые вижу, как его глаза краснеют от поступающих слёз. — Мы, чёрт возьми, даже не знали о нём. Или... о ней.
— Когда? Когда... — я задыхаюсь, горло перехватывает комом. Я прижимаю ладонь к шее, ощущая бешеный пульс, а вторую — к животу, под которым теперь пусто. — Четыре... недели...
Мы сидим в полумраке, не включая свет. В голове всплывают обрывки того вечера месяц назад... Мы были пьяны. Эмоции зашкаливали после удачного дела, всё было спонтанно, пылко, безрассудно. Мы тогда не думали о последствиях — два человека, жаждущие любви среди смерти. Обрывки воспоминаний: смех, комната, алкоголь, жар, полное отсутствие контроля. Мы даже не обсуждали это потом. Проснулись утром в объятиях, с улыбками и поддразниванием. Что было? Никто не вспомнил и не упомянул. Никто не понял.
— Мы не предохранялись, — заканчивает Майкл, упирая локти в колени и закрываясь от реальности ладонями. — Слишком напились.
Он сидит, согнувшись, его пальцы впиваются в волосы. Он выглядит так, будто на него обрушилось всё здание больницы.
— Блядь, — вырывается у него, будто с корнями души. Он встаёт и пинает стул. — Я не проконтролировал. Не подумал, что мы могли забыть о контрацепции. Должен был купить тебе тест... Оставил всё на самотёк... Отпустил тебя на грёбаную войну.
Внутри меня что-то обрывается. Та самая Кэтлин, которая всегда держит удар, сейчас хочет исчезнуть. Я не могу. Я не могу вынести это... Веки тяжелеют, и первая слеза — горячая, обжигающая — катится по щеке. Я Фениса. Я солдат. Но в этот момент я женщина, которая лишилась части себя в коридорах гнилой больницы Уоллера. Я та, которая сама не проследила за своим здоровьем.
— «Не проконтролировал»? — я повторяю его слова с раздражением. — Ты сейчас серьёзно? Ты винишь себя в том, что не вытащил чёртов латекс, когда мы едва соображали, где верх, а где низ?
Майкл вскидывает голову. Глаза красные, взгляд загнанный.
— Я должен был подумать. Это моя работа — думать о безопасности. О твоей безопасности! Это моя вина! Вместо проверки твоего здоровья я позволил тебе пойти на это здание. Послушал твоё: «Я сама, я справлюсь». Каким, мать твою, образом? Каждый раз твержу, что ты не всех осилишь, будь внимательна. Нет, я отпустил тебя на четвёртый этаж, видел, как тебя бьют... — Он вдыхает воздух носом, руки дрожат. — Видел этот удар в живот и не успел. Я опоздал на секунду, которая стоила...
Майкл замолкает, не в силах произнести слово «жизнь». Мы оба это знаем, чувствуем, осязаем — то, что было с нами всё это время. Мои пальцы сжимаются на коже живота, будто я ещё могу сохранить «наше» общее, что могло бы радовать нас, быть нашим смыслом.
— Перестань, — хриплю я, рёбра сжимаются. — Перестань делать из меня фарфоровую статую. Такая у нас жизнь, такую роль мы выбрали. Я должна была бороться, как и ты, как и Грейс... Я сама не заметила, что со мной происходит.
— Да, принцесса, ты боец, ты солдат, ты... ты была занята тем, чтобы выжить, — вскидывает руки он. — Отлично, что насчёт меня, а? Кто я во всём этом? Я глава безопасности? Снайпер? Я пропустил главную цель, Кэтлин. Самую важную.
Его потребность всё контролировать превращается в яд. Он пытается забрать вину себе, чтобы мне стало легче, но мне не легче. Мне тошно.
— Хватит! Пожалуйста, хватит! — срываюсь на крик я. — Ты ведёшь себя как твой отец. «Я должен был», «мой приказ», «мой контроль»... Ты понимаешь, что это не операция ФБР? Это... это был наш ребёнок! Которого я носила внутри, пока резала глотки и прыгала по этажам. Ты думаешь, мне станет легче, если ты назначишь себя виновным?
Он застывает у края кровати. Его одолевает шок или страх, я не знаю, но он — не тот Майкл. Он не так реагирует, как мог бы... как я привыкла.
— А что мне делать? Что мне делать, принцесса? Я не могу это починить. Я не могу нажать «отмену». Я смотрю на тебя и понимаю, что разрушил всё, к чему прикоснулся!
Невзирая на тупую боль в теле, я тянусь к нему, ловлю его за край футболки, заставляя сесть обратно. Меня трясёт не меньше, потрясение выжигает всю храбрость. Мне тревожно. Скорбно.
— Просто побудь здесь, — прошу я, глаза пекут. — Не ФБР-цем, не защитником. Моим Майклом. Тем парнем, который проснулся со мной в то утро и улыбался. Пожалуйста...
Он опускается на край кровати, прижимаясь лбом к моему колену. Его ладонь накрывает мой живот, пальцы щупают кожу, будто надеясь найти там выпуклость. Его плечи вздрагивают от беззвучных слёз. Я сама глотаю сожаление, сокрушённо гадая, могли бы мы что-то поменять.
Майкл долго молчит, его дыхание постепенно выравнивается, но пальцы судорожно сжимают ткань моей сорочки на животе. Кажется, он пытается передать через ладонь всё тепло, которое не успел отдать «ему» или «ей». Я зарываю пальцы в его волосы, чтобы подбодрить себя или его — не знаю, я в замешательстве.
— Лия... — шепчу, шмыгая носом. — Мы спасли её дочь. Я сдержала обещание. Элли жива, она в безопасности...
Я закрываю глаза, беря паузу, и перед внутренним взором всплывает выражение Лии в те последние секунды. Бледное, но спокойное. Она знала, что уходит, знала, что её ребёнок будет жить. Мы вырвали одну маленькую жизнь из лап Уоллера, но взамен...
— Лия погибла, защищая нас и дочку, — всхлипываю тихо я. — А мы не смогли защитить своё. Мы вытащили чужого ребёнка из огня, Майкл, а своего... своего даже не заметили. Это чертовски несправедливо.
Майкл вскидывает голову. В его глазах, всё ещё влажных, вспыхивает что-то первобытное и страшное. Он обхватывает мои плечи, притягивая к себе так близко, что я чувствую жар его кожи, влажность от слёз на губах.
— Не смей так говорить, Кэтлин. Слышишь? Не смей. Цель была выжить, а не умереть. Да, мы потеряли ребёнка. Это больно, это разрывает меня на части. Но если бы выбор стоял между тобой и кем-то ещё — я бы выбрал тебя. Каждый чёртов раз.
Слёзы текут по щекам, мне удаётся уткнуться в его шею. Он прижимается лбом к моему плечу, его голос превращается в надломленный шёпот:
— Если бы тот удар убил тебя... Если бы я потерял тебя в том коридоре... Кэтлин, я бы не выжил. Я бы остался там с тобой. Навсегда. То, что ты сейчас здесь, то, что ты дышишь, — это единственное, что не даёт мне окончательно сойти с ума. Пожалуйста, не вини себя за то, что ты осталась жива.
Я цепляюсь за его плечи. Мне страшно от его слов. В них столько безумия, отчаяния и горя. Он готов уничтожить мир ради меня, но сейчас он сам разрушен.
Я не думаю, что мы оба до конца осознаём произошедшее. В голове муть, душу разрывает на частицы. Внутри нет ни минуты покоя. За окном ночь, что обманчиво уговаривает уснуть, будто завтра будет лучше.
— Утром нам нужно быть у Грейс, — увожу тему я, потому что глубина его муки пугает меня. — Кристофер вызвал скорую... Джейс прыгнул из окна, мы даже не знаем, жив ли он. Док всегда был безумцем, но огонь и высота — это слишком даже для него.
Майкл отстраняется, вытирает лицо тыльной стороной ладони. В его движениях возвращается та самая механическая чёткость, за которой он прячет боль.
— Я узнаю, в какой они больнице. Скорее всего, в центральной, под охраной людей Кристофера.
— Майкл, — я перехватываю его ладонь, прижимая к своей груди. — Мы ничего им не скажем. Хорошо?
Его кадык подпрыгивает, брови хмурятся, будто я спятила.
— Они твои друзья. Грейс должна знать...
— Нет! — перехожу на крик я, но тут же понижаю голос. — Нет. Грейс пару часов назад рыдала над телом Лии. Она сама сейчас в больнице, бог знает, очнулась в здравом уме или нет. Кристофер на взводе. — Глотаю сухость во рту. — Они не вместе. У них продолжается борьба, Майкл, разборки между собой. Я не хочу... я не могу стать для них ещё одним поводом для траура. Не сейчас.
— Ты понимаешь, что на самом деле ты переживаешь не за них, — его тон немного суров. — Очевидно, что ты не хочешь напоминать себе об этом утром, вспоминать, думать, как бы преподнести это, как отреагировать, как... не испугаться. Ты не хочешь, чтобы тебя утешали. Ты не хочешь говорить, потому что...
— Мне больно! — договариваю за него, прикрикнув. — Я знаю. Сути не меняет. Мне нужно время.
Майкл потирает костяшки кулаков. В нём сражается желание «доложить по уставу» и понимание моей боли. Он знает, что я не прошу помощи не потому, что гордая, а потому, что, если я произнесу это вслух при Грейс, я окончательно рассыплюсь.
— Ты уверена? — повторяет он. — Тебе придётся играть роль. Прятать глаза. Ты прямолинейная девочка. Ты не врёшь. Ладно остальные, но Грейс? Ты видела, чему она научилась. Так вы ещё и лучшие подружки. Это то же самое, что если бы Кристофер лгал мне.
— Я справлюсь, — облизываю пересохшие губы я. — Месячные, стресс, ушиб... Ничего особенного. А Грейс... У неё тоже потрясение, драма, потеря. Сейчас у каждого своя ноша. На мне достаточно синяков и причин быть отстранённой. ФБР-цы ведь так и делают? Заметают следы.
Майкл поджимает губы, и в этой складке у рта я вижу его несогласие, его пытку. Но он кивает. Снова выбирает меня, даже если это означает ложь самым близким людям.
— Хорошо. Это останется между нами. По крайней мере, пока.
Он ложится рядом со мной на узкую больничную койку, не обращая внимания на неудобство. Ладоь ложится на мой живот — охраняя пустоту, которая ещё вчера была целым миром. Я больше не плачу, уткнувшись в его шею и забирая чуточку тепла, защиты, любви.
— Обещай никуда не уходить, — прошу я, страх волной окатывает тело.
Майкл целует меня в лоб, находит мои губы. Он бормочет драгоценные слова, но в ушах это как эхо. Я морщусь, не понимая, нервозность это или последствия, отворачиваюсь от поцелуя и засыпаю у него на плече.
В палате воцаряется тишина. Тяжёлая, душная, пахнущая йодом и невыплаканными слезами. Мы лежим в темноте, два сломленных снайпера, которые выиграли битву, но проиграли нечто куда более важное. А за окном скоро взойдёт рассвет — первый день нашей новой, уже более одинокой жизни.