46 cuarenta y seis
Город Нагано встретил их так, словно сошёл с открытки. Воздух здесь был другим — чистым, морозным, прозрачным до звона в ушах. Узкие улочки, укутанные снегом, аккуратные домики с тёплым светом в окнах, горы вдали, величественно укрытые белоснежными шапками, и тихая, почти сказочная зимняя атмосфера — всё вокруг будто заставляло замедлиться и просто смотреть. Нагано не кричал о своей красоте, он раскрывал её мягко, постепенно, с каждой заснеженной крышей, с каждым поворотом дороги, с каждым клубком пара, вырывающимся изо рта на морозе.
Как только они оставили вещи в номере, Ламин, не теряя времени, повёл Николь вниз. В его взгляде было что-то загадочное, почти мальчишеское — словно он уже предвкушал её реакцию.
— И куда мы едем? — проговорила Николь, повернувшись к нему, пока машина плавно скользила по зимним дорогам Нагано.
Ламин сидел рядом, глядя в окно на этот красивый, почти нереальный город. Белые улицы отражались в его глазах, а на губах мелькнула едва заметная улыбка.
— Увидишь, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от окна.
Николь прищурилась, будто пытаясь вытащить из него ещё хоть слово, но быстро сдалась, только тихо усмехнулась и прижалась плечом к сиденью, продолжая смотреть по сторонам. Всё вокруг уже казалось ей волшебным, но по спокойствию Ламина она понимала — главное ещё впереди.
Дорога становилась всё живописнее. Снега вокруг было всё больше, деревья стояли в белом кружеве, а горный воздух становился ещё холоднее и чище. И когда машина наконец остановилась, Николь, выйдя наружу, на мгновение просто замерла.
Перед ними раскинулось место, похожее на сон.
Снежные склоны, густой пар, поднимающийся в морозный воздух, тишина гор и природные горячие источники, в которых, совершенно спокойно и по-хозяйски, грелись японские макаки. Те самые снежные обезьяны, которых Николь раньше видела только на фотографиях. Всё это выглядело настолько необычно, красиво и почти нереально, что она не сразу нашла слова. Белый снег, серые камни, горячая вода, окутанная туманом, и живые, настоящие обезьяны, сидящие в источниках с таким важным видом, будто это был их личный курорт.
— Боже... — почти шёпотом выдохнула Николь, не сводя глаз с этой картины. — Ламин, это... это просто невероятно.
В её голосе звучал детский восторг — такой искренний, чистый, что Ламин невольно улыбнулся, глядя уже не на пейзаж, а на неё. Он и правда хотел увидеть именно это — как у неё загорятся глаза, как она забудет обо всём на свете и будет смотреть вокруг с этим живым, настоящим восхищением.
Он стоял рядом, засунув руки в карманы тёплой куртки, и наблюдал за тем, как Николь медленно крутит головой, пытаясь охватить взглядом всё сразу. Снежинки цеплялись за её волосы, щёки порозовели от холода, а в глазах отражались пар, снег и этот зимний японский пейзаж.
— Нравится? — тихо спросил он, хотя по её лицу и так всё было понятно.
Николь повернулась к нему так резко, будто только сейчас вспомнила, что он рядом, и закивала, широко улыбаясь.
— Ты издеваешься? Это одно из самых красивых мест, что я вообще видела.
Ламин лишь усмехнулся, довольный тем, что не ошибся.
Они медленно шли по дорожке, наблюдая за обезьянами, которые то лениво сидели в горячей воде, прикрыв глаза от удовольствия, то смешно перебирались по камням, то возились друг с другом, совершенно не обращая внимания на людей. Николь не переставала улыбаться, время от времени хватая Ламина за руку и дёргая его то в одну, то в другую сторону, чтобы показать что-то ещё.
И в какой-то момент она вдруг остановилась, указывая пальцем на одну из обезьян, которая сидела в воде с таким серьёзным и даже немного недовольным выражением мордочки, что сама по себе уже выглядела комично.
— Слушай, а этот на тебя похож, — с улыбкой проговорила Николь.
Ламин медленно повернул голову сначала к обезьяне, потом к ней. На его лице не дрогнул ни один мускул — абсолютно каменное выражение, от которого Николь стало только смешнее.
Она едва сдержала смех, а потом, не выдержав, потянулась к нему и быстро поцеловала в губы — мягко, тепло, будто заранее пытаясь обезвредить его возможное возмущение.
Ламин посмотрел на неё с тем самым опасно-спокойным взглядом, от которого у Николь всегда просыпалось желание смеяться ещё сильнее.
— Ты сейчас к ним в воду полетишь, — ровно проговорил парень, глядя на неё.
Николь звонко рассмеялась, крепче сжав его руку.
— Ну прости, но правда похож. Такой же красивый и такой же ворчливый.
На этих словах он всё-таки не выдержал и усмехнулся, качнув головой. А потом притянул её ближе к себе за талию, чтобы она не скользила на снегу, и на секунду просто прижал к себе, утыкаясь носом в её волосы.
Вокруг было тихо. Только снег под ногами, холодный воздух, поднимающийся над источниками пар и её смех, который почему-то делал это место ещё теплее.
Николь подняла голову и посмотрела на него снизу вверх — счастливая, раскрасневшаяся, с блестящими глазами. И в этот момент Ламин понял, что запомнит не только Нагано, не только эти горы, снег и обезьян в горячих источниках. Он запомнит именно её такой — живой, смеющейся, бесконечно красивой на фоне этой зимней сказки.
А Николь, прижавшись к нему сильнее, снова посмотрела на заснеженные склоны, на клубы пара и обезьян, греющихся в воде, и тихо улыбнулась. Этот день был из тех, что остаются внутри навсегда. Не потому что место было красивым — хотя оно было невероятным. А потому что рядом был именно он. И от этого весь Нагано казался ещё прекраснее.
___
Через пару дней они уже стояли у подножия Фудзи.
Утро там было каким-то особенным — тихим, почти нереальным. Воздух был кристально чистым, прохладным, пахнущим снегом, лесом и чем-то таким свежим, что хотелось дышать глубже и глубже, будто вместе с этим воздухом в тебя вливается спокойствие. Над ними возвышалась Фудзи — величественная, безмолвная, словно нарисованная чьей-то слишком красивой фантазией. Её вершина, покрытая белоснежным снегом, сияла под мягким солнечным светом, а вокруг всё было таким просторным, таким живым и таким прекрасным, что на мгновение казалось — мир остановился, чтобы дать им запомнить этот момент навсегда.
Николь стояла рядом с Ламином, кутаясь в тёплую куртку, и не могла отвести взгляд от этой красоты. Ветер легко касался её волос, щёк, кончиков пальцев, а сердце почему-то билось так сильно, будто чувствовало — сейчас произойдёт что-то важное. Что-то, после чего их жизнь уже никогда не будет прежней.
Они молчали, просто стояли рядом и дышали этим холодным горным воздухом, впитывая в себя каждую секунду, каждый звук, каждую деталь этого дня.
И в какой-то момент Николь медленно повернулась к нему.
Её глаза блестели — то ли от ветра, то ли от слёз, которые она сдерживала уже слишком долго. На губах появилась мягкая, чуть дрожащая улыбка.
— Знаешь... — тихо начала она, глядя на него так, будто в эту секунду видела перед собой весь свой мир. — Я бы никогда не подумала, что однажды увижу такую красоту рядом с двумя самыми главными людьми в моей жизни.
Ламин перевёл на неё взгляд, сначала даже не сразу понимая смысл её слов.
— С двумя? — переспросил он, нахмурившись совсем чуть-чуть, будто пытаясь уловить то, что пока ещё не успело дойти до его сердца.
И тогда в глазах Николь появилась та самая искра — тёплая, живая, трепетная. Такая, какая бывает только в самые важные моменты жизни. Она смотрела на него, и в её взгляде было всё сразу: любовь, волнение, страх, счастье и дрожащая надежда.
Её губы едва заметно задрожали.
— Ламин... — выдохнула она, и голос её прозвучал почти шёпотом. — Я беременна.
На секунду всё вокруг словно исчезло.
Не стало ни ветра, ни снежной вершины, ни далёких голосов туристов, ни самого мира. Для Ламина в этот момент осталась только она. Только её глаза, наполненные слезами. Только её голос. Только эти слова, которые эхом разошлись в груди и ударили прямо в сердце.
Он молчал.
Просто смотрел на неё так, будто боялся, что ослышался. Будто если моргнёт — этот момент исчезнет, рассыплется, окажется сном.
В его глазах смешалось всё — растерянность, шок, неверие, а потом... что-то настолько глубокое и настоящее, что у Николь перехватило дыхание.
— Ты сейчас серьёзно?.. — тихо спросил он, всё ещё не веря, что это происходит с ним наяву.
Николь только кивнула, и по её щекам тут же скатились слёзы. Не истеричные, не горькие — а такие, которые рождаются от переполненного сердца, от любви, от страха, от счастья, которое уже невозможно удержать внутри.
Ламин на мгновение закрыл глаза, будто пытался собраться, будто хотел прожить эту новость внутри себя хотя бы секунду — почувствовать её целиком.
А потом резко шагнул к ней и крепко-крепко обнял.
Так, словно боялся отпустить. Так, словно хотел защитить её и их маленькое чудо от всего мира сразу.
Он прижал Николь к себе, уткнулся лицом в её волосы и выдохнул с такой дрожью, что она почувствовала — он сам едва сдерживает эмоции.
— Ты не представляешь, как я счастлив... — прошептал он, ещё сильнее сжимая её в объятиях. — Господи, Николь... ты не представляешь...
Он чуть отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел так, будто впервые видел перед собой не просто любимую девушку, а целую вселенную. Женщину, которая только что подарила ему новость, способную перевернуть душу.
Он коснулся её лба своим, улыбаясь сквозь подступающие слёзы.
Они ещё долго стояли так — на фоне великой Фудзи, среди холодного воздуха и бесконечной красоты, прижавшись друг к другу, будто никого больше в мире не существовало.
А позже, когда эмоции немного улеглись и они медленно шли по смотровой площадке, Ламин всё ещё не выпускал её руку из своей. Он то и дело смотрел на Николь с такой тёплой, почти неверящей улыбкой, будто всё ещё не мог осознать до конца, что это не сон.
Потом он вдруг остановился и осторожно притянул её к себе ближе.
— Ты это боялась мне сказать? — тихо спросил он, внимательно вглядываясь в её лицо.
Николь опустила глаза и едва заметно кивнула.
Ламин нахмурился — не сердито, а с болью. С той самой болью, которая появляется, когда понимаешь, что любимый человек носил в себе страх и не делился им.
— Почему ты боялась?.. — спросил он уже мягче, поглаживая её по щеке большим пальцем.
Николь сжала его руку крепче, будто сама не знала, как объяснить всё то, что творилось у неё внутри. А Ламин, заметив это, не дал ей сразу ответить. Он сам сделал шаг ближе, коснулся губами её виска и тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Николь... послушай меня внимательно. Ты никогда, слышишь, никогда не должна бояться говорить мне о чём-то настолько важном. Особенно о том, что касается тебя. Нас. Нашей семьи. Я люблю тебя не за удобство, не за лёгкость, не только за счастливые моменты. Я люблю тебя целиком — с твоими страхами, слезами, сомнениями, со всем, что у тебя на душе. И если тебе страшно, если ты переживаешь, если не знаешь, как сказать — ты всё равно идёшь ко мне. Потому что я не тот человек, от которого тебе нужно прятать свою боль или свои переживания.
Он поднял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.
— Ты носишь под сердцем нашего малыша, и для меня это не причина испуга. Это причина любить тебя ещё сильнее, беречь ещё сильнее и быть рядом ещё крепче. Я не хочу, чтобы ты хоть на секунду чувствовала себя в этом одной. Никогда. Ни в чём. Хорошо?
Николь смотрела на него, и по её щекам снова текли слёзы — только теперь уже тихие, тёплые. Не от страха. От любви.
Ламин улыбнулся, вытер их пальцами и прижался лбом к её лбу.
— Ты подарила мне сегодня самый счастливый момент в жизни, — прошептал он. — И знаешь, что меня сейчас больше всего ранит? Не новость. А мысль о том, что ты могла сидеть со своим страхом одна и думать, будто я не пойму... будто не приму... будто не буду счастлив. Николь, я готов пройти с тобой всё. Абсолютно всё. И я хочу, чтобы ты запомнила это навсегда.
Он опустил руку на её живот — пока ещё совсем осторожно, почти невесомо, будто боялся спугнуть это хрупкое счастье.
И улыбнулся так, как улыбаются только люди, у которых в одну секунду меняется вся жизнь.
— Теперь вас двое, а значит, и любить вас я буду в два раза сильнее, — тихо сказал он. — Хотя нет... в бесконечность сильнее.
Николь не выдержала и сама обняла его, уткнувшись лицом ему в грудь. А Ламин обнял её в ответ так бережно, так трепетно, словно в его руках было всё самое ценное, что только мог подарить ему этот мир.
И на фоне Фудзи, под холодным небом Японии, среди белых вершин и прозрачного воздуха, они стояли вдвоём — уже не просто влюблённые, уже не просто Ламин и Николь.
А семья.
Настоящая.
Тихо родившаяся в один из самых красивых моментов их жизни.