19.
Вика проснулась не потому, что выспалась — потому что больше не могла спать. Сон рвался кусками, будто кто-то дергал его за нитки, не давая ей провалиться глубже, туда, где хотя бы на несколько часов можно было забыть. Первое, что она почувствовала — тяжесть. Не в теле, а внутри. Такая плотная, будто грудную клетку заполнили чем-то холодным и неподвижным. Она не открывала глаза сразу. Лежала, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась поймать мысль, которая ускользала каждое утро, но потом возвращалась — резко, болезненно.
Адель ушла.
И в тот момент, когда это снова стало реальностью, Вика тихо втянула воздух, будто от этого можно было не заплакать. Но не получилось. Слезы пошли сами — не истерикой, не рыданиями, а медленно, почти лениво, как будто они уже устали вытекать из неё за эти дни.
Она не вставала. Вообще. Первые часы после пробуждения она просто лежала, глядя в одну точку, иногда поворачиваясь на бок, иногда снова утыкаясь в подушку. Телефон лежал рядом, экран время от времени загорался уведомлениями, но она почти не реагировала. Сообщения копились, как пыль — незаметно, но всё больше.
К полудню она заставляла себя подняться. Не потому что хотела — потому что тело начинало ныть от неподвижности. Медленно, будто каждое движение давалось с усилием, она садилась на кровати, опускала ноги на холодный пол и сидела так ещё минут десять, глядя вниз.
Иногда она шла в душ. Включала воду, садилась прямо на пол кабины и просто сидела под струёй, не регулируя температуру. Вода текла по волосам, по лицу, смешиваясь со слезами, и ей было почти всё равно — холодная она или горячая. Иногда она закрывала глаза и представляла, что это смывает всё — память, боль, Адель. Но стоило открыть глаза, и всё возвращалось.
Есть она не могла. Не потому что не хотела — просто не чувствовала голода. Пару раз за день могла сделать себе чай, иногда брала что-то сладкое, откусывала кусочек и откладывала. Вкус казался чужим, как будто еда потеряла смысл. Через неделю она заметила, что джинсы стали свободнее, но это не вызвало ни радости, ни тревоги — просто факт, ещё один из множества, которые больше не имели значения.
Комната постепенно становилась отражением её состояния. Одежда лежала там, где она её снимала. Кровать была постоянно смята, будто она в ней не спала, а боролась. На столе валялась разобранная точилка — Вика даже не помнила, когда её разобрала. Просто однажды сидела, крутила её в руках, потом раскрутила, разложила детали и так и оставила. Иногда она смотрела на них и думала, что собрать обратно — это слишком сложно.
Единственное, к чему она тянулась — это дневник. Толстая тетрадь с помятыми страницами, в которую она писала каждый день. Почерк становился всё менее аккуратным, слова — короче, но смысла в них было больше, чем во всём остальном.
Она писала о боли. О том, как ей обидно. О том, что она не понимает, почему. Писала вопросы, на которые никто не отвечал. Иногда писала просто имя — снова и снова, будто от этого что-то изменится.
Соцсети почти исчезли из её жизни. Она не открывала переписки, не смотрела сторис. Только иногда заходила в тикток — бездумно листала видео, не запоминая ни одного. Инстаграм открывала реже, и каждый раз сердце неприятно сжималось — вдруг там будет что-то, что её добьёт.
Так прошёл первый день. Потом второй. Потом третий...две недели..
Дни сливались. Утро — слёзы. День — пустота. Вечер — усталость от ничего. Ночь — единственное время, когда боль становилась острой.
Ночью она плакала по-настоящему. Не тихо, не сдержанно. Сжимала одеяло, прятала лицо в подушку, чтобы никто не услышал, и позволяла себе чувствовать всё. Мысли становились громче, воспоминания — ярче. Она прокручивала моменты с Адель снова и снова, как будто пыталась найти точку, где всё сломалось.
Иногда ей казалось, что если она вспомнит достаточно точно, она поймёт. Но понимание не приходило. Только усталость.
А где-то в это же время, в другом конце города, Адель жила другой жизнью.
А кажется.. какие-то два месаца? два месаца быть счастливой, её бросили, до жути больно,даже спустя время..
Днём она смеялась.
Это был не тот смех, который идёт изнутри. Он был чуть громче, чуть резче, чем нужно. Она шутила, разговаривала, отвечала на вопросы так, будто всё в порядке. В школе она появлялась как обычно — вовремя, с привычной уверенностью в походке. Люди вокруг не сразу замечали изменения, а если и замечали, списывали на настроение.
Она не позволяла себе замедляться. Если остановиться — станет хуже. Поэтому она всё время была в движении: уроки, разговоры, переписки. Даже если не хотелось — особенно если не хотелось.
Но внутри было пусто.
Иногда, посреди разговора, она ловила себя на том, что не слышит, о чём говорит собеседник. Слова проходили мимо, не задевая. Она кивала, улыбалась, отвечала автоматически. А в голове в это время была, Вика.
Её взгляд. Её голос. Её тишина.
Адель чаще начала курить. Сначала — после школы. Потом — на переменах. Потом просто тогда, когда становилось слишком тихо внутри. Дым помогал занять руки, отвлекал на секунды. Она стояла на улице, вдыхала, выдыхала, и смотрела куда-то вдаль, стараясь не думать.
Спорт она забросила почти сразу. Раньше движение помогало ей справляться, но сейчас тело казалось тяжёлым, чужим. Любая нагрузка вызывала раздражение. Она несколько раз пыталась вернуться, но уходила раньше, чем начинала.
Вечером она могла выйти с кем-то, пойти гулять, даже в какие-то шумные места. Там было проще — громкая музыка, люди, свет. Всё это перекрывает мысли. Она смеялась, танцевала, делала вид, что ей весело. И иногда почти верила в это.
Но ночью всё рушилось.
Когда она оставалась одна, без шума, без людей, без необходимости держать лицо — всё возвращалось. Она садилась на кровать, иногда даже не включая свет, и просто сидела в темноте.
Сначала она пыталась отвлечься — включала музыку, листала телефон. Но это не помогало. Мысли всё равно пробивались.
И тогда она плакала.
Тихо. Без звука. Слёзы текли сами, а она смотрела в одну точку и думала, что, возможно, всё сделала неправильно. Что, возможно, не стоило уходить. Что, возможно, она потеряла что-то важное.
Но утром она снова вставала и снова надевала свою маску.
Так проходили недели.
И однажды вечером всё изменилось.
Адель оказалась в клубе. Это было спонтанно — кто-то позвал, она согласилась. Там было шумно, тесно, свет бил в глаза, музыка отдавалась в груди. Она двигалась в толпе, не особо понимая, зачем пришла.
И там она увидела её.
Девушка была не Викой. Но что-то в ней — взгляд, волосы, манера стоять — зацепило. Настолько, что Адель подошла первой. Разговор завязался легко. Слишком легко.
Они смеялись. Танцевали. В какой-то момент Адель даже поймала себя на том, что ей… легче. Будто на секунду стало проще дышать.
И она сделала ошибку.
Она выложила сторис.
Фото, где они рядом. Где всё выглядит так, будто ей хорошо.
И в этот момент, где-то дома, Вика открыла инстаграм.
Она не собиралась. Просто рука сама потянулась. Она листала сторис без особого внимания, пока не остановилась.
Экран будто стал холоднее.
Сердце ударило сильнее, потом ещё раз, и ещё. Внутри что-то сжалось так резко, что стало трудно дышать
.
«Почему она, а не я?»
Мысль появилась сразу, без паузы. И за ней — волна.
Слёзы, злость, обида, пустота — всё смешалось. Вика отложила телефон, потом снова взяла, снова посмотрела, будто надеялась, что изображение изменится.
Но оно не менялось.И тогда её накрыло.
Она не просто плакала — её трясло. Она ходила по комнате, потом снова садилась, потом вставала. Мысли крутились хаотично, одна громче другой.
И в какой-то момент она остановилась.Взяла телефон. Открыла диалог.Пальцы дрожали, когда она печатала.Она не думала о словах — просто писала. Просила о встрече. О разговоре. О хоть каком-то объяснении.
Сообщение отправилось.
Минуты тянулись долго. Слишком долго. Она смотрела на экран, будто могла заставить его загореться.И когда ответ пришёл — она не сразу поверила.
Потому что он был не таким, каким она ожидала.
И в этот момент стало ясно — всё только начинается.