Глава 1. ПРИБЫТИЕ
Она приехала в их деревню по весне.
Неспешно отошли февральские морозы, и воздух все чаще наполнялся звоном капели, когда яркое солнышко пригревало поутру сосульки, выросшие за зиму.
Дед Митяй торопился в местное сельпо за «опохмелишкой». Баба Маша, снабжавшая самогоном всю деревню, да еще пару сел поблизости, в долг наливать категорически отказывалась. А в сельпо жалостливая Зинка всегда давала маленькую бутылочку, записывая долг дядь Мити в толстый гроссбух с потертым кожаным переплетом. В этой тетради ему было отведено несколько листов. Зинка, вздыхая, записывала очередную сумму округлыми цифрами в казавшийся бесконечным столбик.
Стоило ему вывернуть из-за поворота, как мимо него пронеслась ярко-красная машина и обдала фонтаном холодной мутной жижи. Митяй выматерился, потрясая вслед сухим старческим кулаком. А как увидел, что машина остановилась у дома Авдотьи на холме, удивленно присвистнул. Неужто у покосившейся халупы нашелся хозяин? Дед Митяй развернулся в другую сторону - сельпо как стояло, так еще постоит, а тут, кажись, дело намечалось поинтереснее.
Из машины выпрыгнул молодой человек. Митяй прищурился и сплюнул – ну что за мода у молодых нынче пошла? Штаны, больше похожие на бабские колготы, облепили худые ноги парня, а на ногах красовались тонкие лаковые ботиночки. «В таких ток в клубе танцевать, а не снег месить» - подумал Митяй, подходя ближе. Замшевый пиджак ярко-желтого цвета и пижонская кепка, делали парня похожим на заморскую птицу, невесть как оказавшуюся в их деревне. Он прыгал вокруг машины, пытаясь не утонуть в лужах и при этом открыть пассажирскую дверь.
«Кто ж такие-то?» - Митяй оперся на сарай и принялся наблюдать.
Он задумался: Авдотья лет пять, как померла. Дочка ее, Нинка, утоплась, когда ей еще не было и восемнадцати. Принесла Авдотье пацана в подоле, а потом сиганула в прорубь, полоумная. По весне ее и нашли у старой запруды в камышах. Хорошо, что длинная рубашка краем зацепилась за торчавшую корягу, а так бы подхватило течением, и поминай, как звали. Ну хоть похоронили по-человечески. Вся деревня гадала, от кого Нинка понесла, да только Авдотья молчала и растила пацана сама. Спрашивать у нее никто не решался, того гляди проклянет или в помощи откажет, когда прижмет. И тут уж не знаешь, что хуже...
Митяй потрогал языком разнывшийся от влажного морозного воздуха зуб. Третий год он с ним маялся, а бежать за помощью было больше не к кому. Можно было наведаться в город, но ближайший за сотню километров будет. Дед Митяй в городе один только раз и был, когда пенсию выписывал, а где зубы там правят, сроду не знал.
Эх, была б Авдотья жива, уж давно бы вылечила, а он бы снес ей трехлитровую банку меда, делов-то... Нда... На старуху все в деревне молились, знали - ссориться с ней себе дороже. Кумушки на лавках, бывало, начинали перемывать ей кости, но как видели сухую фигурку, закутанную в цветастый платок, вставали и кланялись в пояс. Не было семьи в их деревне, да и во всей округе, кому она бы хоть раз не помогла.
И роды облегчала, и с похмелья мужиков лечила. Детей от простуды ставила на ноги, растирая душистыми мазями, да бабам помогала, когда они животом маялись, или еще какая напасть приключалась. Когда Пахом под трактор попал, так ему руку перетянула, да что-то там навертела, что почитай ее стараниями, врачи руку-то и спасли. И не остался мужик инвалидом. Он потом свинью свою как зарезал, так половину Авдотье и оттащил, так сказать в благодарность...
Только одно у нее было под строгим запретом – не привечала тех, кто с плохими просьбами к ней шел. За приворотами любовными, за заговорами смертными, да за травками, чтобы сбросить ребенка нежеланного. Когда Зинка понесла незамужняя, да кинулась к Авдотье в ноги – мол, спаси. Та высекла ее хворостиной так, что вся деревня слышала, как Зинка орала. А потом помогла ее сынку на свет появиться. А сейчас Егорке то уж почти восемь лет. Зинка его когда на руки первый раз взяла, все плакала, да прощенья просила, а Авдотья тихо гладила ее по голове. С тех пор он для Зинки свет в окошке – умный пацан, на одни пятерочки учится, ветеринаром мечтает стать.
А Авдотьи внук, Николай...
Мысли Митяя прервал звук хлопнувшей дверцы, и он вернулся к наблюдению за гостями. Парень прыгал и заливался как щегол, вокруг девушки, вышедшей из машины. Дед присмотрелся – вродь ниче необычного. Невысокая, в сапожках и тоненькой куртке, она зябко ежилась на влажном ветру и прятала руки в карманах. «Худая, болеет что ль...» - подумал он, разглядывая ее, прищурившись от солнца.
Неожиданно, словно что-то почувствовав, она повернулась и поймала удивленный взгляд Митяя. Ярко-голубые, невероятно глубокие глаза пронзительно посмотрели на него, в одну секунду проникая до самого донышка. Дед Митяй отшатнулся, а девушка лукаво подмигнула и улыбнулась. Щегол подпрыгнул к ней и, взяв за руку, потянул в дом, а дед Митяй торопливо отступил за угол сарая и перекрестился пожелтевшими от табака пальцами.
Как окунулся в этот взгляд, так на один миг ему показалось, что Авдотья вернулась. Только она могла глянуть так, что все секреты твои сокровенные становились видны, а сердце начинало стучать, как заполошное. И становилось немного стыдно, но при этом счастливо, как в детстве.
Дед Митяй развернулся и пошлепал по дороге к сельпо. Его прохудившиеся галоши загребали мартовскую жижу, заставляя ускорять шаги и торопиться в тепло деревенского магазина. Там Зинка, тетрадка и «опохмелишка», а остальное... Может и привиделось, кто его знает...