Работа в ПОРОКе

***
Девушка очнулась в холодном поту. Сердце колотилось в бешеном ритме, будто пыталось вырваться наружу; дыхание было рваным, а руки дрожали.
«Опять эти кошмарные воспоминания...» — с досадой мелькнуло у нее в голове.

Стеф и представить не могла, что ПОРОК решит испытывать гриверов на ней. Что Рэндалл окажется настолько безжалостен. Она все еще отказывалась верить в то, что Ава Пейдж знала обо всем и позволила этому случиться. Новая должность канцлера давала Аве достаточно власти, чтобы предотвратить подобное. Но она и пальцем не пошевелила! Ее любимая доктор Пейдж – та самая женщина, которая обещала присматривать за ней после гибели родителей.
Мысли метались в голове Стефани, словно птицы перед надвигающейся грозой, нарастая с каждой минутой, отчего голова начинала гудеть. Девушка с усилием старалась взять себя в руки и унять нарастающую тревогу. Медленно считая до двадцати, сопровождая каждое число глубокими растянутыми вдохами.
Раз. Протяжный вдох, сырой воздух слегка холодил легкие. Пауза. Медленный выдох, с которым уходит кошмар.
Два. Снова вдох, пауза, выдох.
Три...
Эта практика давно стала привычным действием, без которого Стефани не представляла своих ночей. И все же привыкнуть к самим сновидениям она никак не могла. Даже спустя долгие месяцы ее ночных мучений, каждый новый сон обрушивался на нее как впервые – пугающий, обжигающий до нервной дрожи. Заставляя просыпаться в холодном поту, с панически дрожащими руками.
Самым страшным было то, чти видения – не плод воображения, а фрагменты забытой, вытесненной реальности. В ПОРОКе с ней происходили ужасающие вещи. И даже несмотря на то, что Стефани не являлась субъектом их организации, которым вообще жилось несладко, жизнь для нее была далека от безопасной.

Внезапно дверь слегка приоткрылась, впуская в комнату полоску тусклого света. На пороге появился Александр. Его привычная спокойная улыбка казалась здесь странной и неуместной среди бетонных стен бункера. И все же в этой улыбке было что-то притягательное, от чего взгляд Стефани непроизвольно цеплялся за нее, будто за спасательный круг.
Она на мгновение застыла, прежде чем взгляд скользнул вниз – к тарелке, которую Александр осторожно держал обеими руками, словно боялся расплескать ее скудное содержимое.
— Надеюсь, я не слишком тебя потревожил, — произнес он ровным, бесстрастным голосом, и дверь мягко закрылась за его спиной. Ученый неспешно поставил тарелку на стол и опустился рядом, внимательно наблюдая за неуверенной реакцией девушки. — Ты выглядишь неважно, я принес тебе немного...
— Я не голодна, — едва слышно промямлила Стефани, бросив на еду быстрый, брезгливый взгляд.

Последнее о чем ей хотелось думать – это пища. Обрывки кошмара все еще мелькали в сознании, оставляя после себя липкую тревогу, а в голове роились вопросы, не желающие складываться в связанные мысли.

— По твоему виду так и не скажешь, — заметил Александр и мягко придвинул тарелку ближе. Теперь она успела разглядеть содержимое: сомнительные кусок мяса из явно просроченной консервы и что-то, лишь отдаленно напоминающее кашу. На фоне этого вида рацион ПОРОКа показался для Стефани недостижимой роскошью, почти чем-то из прошлого мира.

— Знаю, — он чуть виновато улыбнулся, — выглядит не лучшим образом. Но это все, что я могу тебе предложить. Иногда вкус бывает намного лучше внешнего вида.

Тошнота незаметно подступила к горлу. Девушка отвернулась, стараясь скрыть этот порыв, но все равно ощущала изучающий взгляд ученого. Голос Александра оставался спокойным, мягким, даже успокаивающим, но взгляд... Взгляд был слишком пронизывающим, словно видел ее насквозь – ее страхи, слабости, внутренний хаос.
Стефани заставила себя собраться в кучу. Глубоко вдохнула и откинула лишние мысли в сторону, словно мусор с порога сознания. Она понимала, что должна поесть, но сомнительная субстанция на тарелке не вызывала ни малейшего желания тянуться к ней рукой.

Боль в животе давно отступила, и Стефани чувствовала себя лучше, чем в последние дни, когда ничего не ела. Но слабость и сонливость, будто густой туман, все еще окутывали ее тело. За все это время, на фоне постоянного стресса, у нее даже не возникало чувства голода – только пустота, которую она давно перестала замечать.

— Если ты переживаешь, то это вполне съедобно, — спокойно заверил ее Александр, уловив сомнение, промелькнувшее на лице девушки. — К тому же, если бы я хотел навредить тебе, то сделал бы это давно. — Он произнес это таким ровным, непринужденным тоном, будто рассуждал о мелочи вроде перемены погоды.
Мышцы Стефани непроизвольно напряглись, словно готовясь к худшему, но странным образом спокойствие Александра все-таки действовало на нее уравновешивающее. Она не доверяла ему – не могла понять его мотивов, не могла разглядеть, что скрывалось за этой маской доброжелательности, которую он так легко надевал. Стефани по-прежнему ждала от него подвоха. Слишком многое в этом человеке казалось неправильным, слишком многое – опасным.

И все же она медленно, почти неохотно потянулась к ложке и приблизилась к своему... завтраку? Ужину? Стефани вновь для себя подметила, что давно сбилась со счета времени.
В ПОРОКе она не обходилась без своих часов. Точное время и дата были крайне необходимы не только для работы, но и для внутренного спокойствия, чувства контроля. Теперь же ее лишили и этого – вместе с часами исчезло ощущение устойчивости.

Стефани медленно с отвращением поднесла ложку ко рту. Субстанция неприятно скользнула по языку – холодная, вязкая. Первые секунды были отвратительны, но голод, копившийся внутри все это время, оказался сильнее.
Ложка за ложкой – и странное блюдо неожиданно оказалось съедобным. Голод настойчиво терзал ее изнутри. Теперь даже испорченная пища воспринималась как что-то почти желанное, будто мишленовский шедевр.
Субстанция была пресной, с легким металлическим привкусом. Консервированное мясо оказалось слишком жирным. Стефани знала: ей следовало ограничиться малым – и все же остановиться не могла. Она ела, машинально пережовывала, не обращая внимания на вкус, лишь бы по скорее отправить в рот очередную порцию. Будто ее тело наконец вспомнило, что живое, – и отчаянно требовало подтверждения этому.
Александр все это время молча наблюдал за ней, не отводя взгляда. Его ровный, внимательный, почти изучающий взгляд давил мягко, но настойчиво – словно луч прожектора, от которого не укрыться.

— Вы ведь пришли сюда не просто так? — робко произнесла Стефани, наконец отрывая глаза от тарелки.
— Верно, — кивнул он, — я хотел поговорить с тобой.
Александр поправил свой халат, словно пришел на собеседование, где хотел произвести хорошее впечатление.
— Ты бы хотела узнать об этом месте? Стефани неуверенно кивнула, подозревая подвох.
— Я бы хотел рассказать тебе о нашем ордене, — продолжил ученый, чуть склоняя голову, — и, конечно, надеюсь на сотрудничество с твоей стороны.
Уголки его губ едва заметно приподнялись, превращаясь в едва уловимую усмешку. Взгляд его приковался к девушке, словно он ждал от нее не просто ответа, а определенной реакции.
— А что, если я откажусь? — осторожно спросила Стефани. Голос прозвучал тише, чем она рассчитывала.
Ее тянуло к словам Александра, будто они обладали собственной силой. Это притяжение пугало, но в то же время внутри росло болезненное желание понять, что стоит за всем этим.
— Откажешься? — Александр тихо улыбнулся, почти ласково, будто ее вопрос был забавной шуткой. — Интересная мысль.
Эта реакция сбила Стефани с толку. Брови ее непроизвольно сошлись, взгляд стал настороженным, недоуменным.
— Боюсь, что у тебя нет выбора, дорогая, — произнес ученый, вздохнув с нарочистой досадой, словно огорчен тем, что вынужден испортить иллюзию добровольности.
Стефани отвела взгляд в сторону. Внутри все сжалось. Она пыталась собрать мысли, но они рассыпались, как сухой песок сквозь пальцы. Ее положение и так не оставляло возможности выставлять хоть какие-то условия. И она это прекрасно понимала.

***

Дверь распахнулась резко, с болезненным для слуха скрипом, будто сам метал протестовал против того, кто входил. Дженсон тут же приподнялся, настороженно вглядываясь в источник звука. Мышцы ныли и каждое движение отзывалось глухой, ломящей болью по всему телу.
Он приготовился дать отпор еще до того, как в дверном проеме обозначилась знакомая фигура. Влас. До чего же отвратителен был этот человек!
— Подъем! — протянул он командным, почти лениво-властным тоном. — Руки вверх. Лицом к стене.
Слишком самодовольным он выглядел и это мгновенно вызвало у Дженсона отвращение, почти физическое.
— Ага, щас, — скривился он, бросив на черноволосого азиата презрительный взгляд.
Никогда прежде к нему не относились настолько бесцеремонно, словно к какому-то наименее ценному субъекту. И уж конечно Дженсон не собирался плясать под дудку этой кучки сумасшедших ученых, которые возомнили себя богами в этом бункере.
— Забыл, где находишься? — хмыкнул Влас, приближаясь медленно к камере, словно хищник, который знает, что добыча уже не вырвется из ловушки.
— Да пошел ты, — процедил глава отдела безопасности, чувствуя как злость внутри поднимается.
— Ты здесь никто, — продолжил Влас, и его взгляд на миг вспыхнул хищным блеском. — Командовать у себя в ПОРОКе будешь, — его лицо исказилось, стоило ему лишь произнести название организации, которую он явно презирал. — А здесь моя территория.
Похоже, Дженсону удалось задеть его за живое. И эта мимолетная, нервная искра на лице Власа оказалась для него небольшой победой. Но ученый быстро взял себя в руки. На мгновение замолк, словно подавляя свой гнев, а затем в его глазах снова вспыхнул былой азарт.
— А, впрочем... — медленно протянул он, наслаждаясь каждым словом. — Ты туда уже не вернешься. Никогда.
Ему явно доставляло удовольствие нынешнее положение Дженсона – его беспомощность в этом бункере, его вынужденное подчинение их уставам.
Вместо возмущения, Дженсона накрыло внезапное, почти ослепляющее озарение – словно кто-то сорвал пелену, и лицо Власа, долгое время маячившее в памяти лишь смутным силуэтом, обрело четкие очертания.
Осознание вспыхнуло перед глазами, словно солнечная вспышка. Столько лет прошло после Чистки, когда ПОРОК лишился доброй половины сотрудников. Дженсон смутно помнил тот период, ведь постоянно был в разъездах на разного рода миссиях. Влас... Он тогда был его подчиненным, только вступившим на службу в ПОРОК. Еще в то время они друг друга терпеть не могли. Слишком упрямым был паренек, с резким характером.

— Все же правильно сделали, что тебя выперли из ПОРОКа, — не удержался глава отдела безопасности, поворошив прошлое – и тут же пожалел об этом.
— ВСТАТЬ! — рявкнул Влас.
Его лицо мгновенно исказилось. И прежде чем Дженсон успел что-либо сообразить, воздух разорвал оглушительный выстрел. Гулкое эхо метнулось по стенам, нарушая привычную тишину.
В тот же миг жгучая боль полоснула по бедру. Лицо Дженсона мгновенно исказилось от резкой боли, а нога под ним подкосилась. Мужчина рухнул на пол, инстинктивно хватаясь за бедро, где из рваной ткани брюк уже хлестала теплая, липкая кровь.
— Сукин ты сын... — прохрипел он сквозь зубы, чувствуя, как в груди вскипает ненависть к бывшему подчиненному.
Боль разрасталась по телу и пульсировала тяжелой волной. Дженсон не мог предположить, что Влас вот так просто нажмет на курок.
Как оказалось, вывести ученого из себя было проще, чем предполагалось.
Азиат стоял, сверля ледяным взглядом Дженсона. На его шее от напряжения вздулись вены, а рука вцепилась в пистолет так яростно, что костяшки побелели.
— Не смей. Говорить. Про тот случай, — процедил Влас, выплевывая каждое слово по отдельности. — Ты не имеешь ни малейшего понятия, что тогда произошло.
Дженсон не удостоил его ответом, лишь одарил ученого выжигающим взглядом, полным ненависти. Он запомнит эту боль. Отомстит, когда придет время. Его глаза говорили об этом громче любых слов.
— Меня вышвырнули, потому что я видел правду. Потому что я пытался донести ее! Но кто бы меня послушал? — голос Власа дрогнул, и в нем проступила давно копившаяся горечь.
— Ты... рехнулся, — выдохнул Дженсон, морщась от боли. Он прижал ладонью рану, и горячая, вязкая кровь медленно сочилась между пальцев.
Влас, не опуская оружия, шагнул ближе. Теперь он возвышался над ним, наслаждаясь зрелищем, как кровь бывшего начальника медленно растекалась по полу, смешиваясь с пылью и песком. В его глазах плескалось торжество, смешанное с давней, выстраданной злобой. Он впитывал этот момент, как изголодавшийся зверь.
Стиснув зубы, Дженсон медленно потянулся к штанине. Пальцы дрожали и едва слушались. Он из последних сил разорвал боковой шов, ткань неохотно поддалась. Не идеально, но хватит. Дженсон прижал разорванный лоскуток к ране, чувствуя, как давление отозвалось в бедре глухой пульсацией. Затем второй полоской туго обмотал ногу. Лоскуток мгновенно пропитался теплой алой жидкостью, но все же немного замедлил ее поток.
— А теперь посмотри на себя, — усмехнулся Влас. — Лежишь здесь, как побитая собака. И кто теперь прав? Кто теперь наверху?
Ему, казалось, доставляло почти физическое удовольствие видеть Дженсона под своей властью.
— Ты ничего не добился, — прохрипел Дженсон, с усилием втягивая воздух. — Ты просто прячешься в этом гнилом бункере, и тешишь свое самолюбие.
— Ну ничего, — фыркнул Влас, качнув головой. — Таких, как ты, тут ломают быстро.
Он поддался чуть вперед, его голос стал резче: — А теперь вставай, если не хочешь добавки.
Дженсон поднялся с трудом, перенося вес на другую ногу. Сейчас ему пришлось переступить через собственную гордость, сглотнуть унижение, чтобы выжить. Но он знал – придет время, и он отыграется сполна. Рана жгла, будто внутри разожгли костер, колено подрагивало, но он стоял. Спина прямая, подбородок чуть поднят. Даже сейчас он не даст слабину.
Влас извлек из кармана связку ключей, звякнув ими, и, покопавшись, подобрал нужный. Когда решетка отворилась со скрежетом, ученый пнул Дженсона в спину. Он едва удержался на ногах, а внутри вспыхнул укол обиды и злости. Но Дженсон заставил себя проглотить его, прекрасно понимая, что находился не в том положении, чтобы дать отпор.
Холод ствола уперся ему в затылок. Губы Дженсона искривились в беззвучной усмешке. Как же он ненавидел подчиняться... Особенно таким отбросам общества в лице Власа.
— Вперед, — приказал тот, сильнее вдавливая пистолет в затылок. — Шаг влево, шаг вправо – и я пристрелю.
Сжав губы в тонкую линию, Дженсон подчинился. Хромая, он двинулся к двери, оставляя за собой алые отпечатки. Чужое место, чужие правила – и ему придется их соблюдать, чтобы остаться в живых.

***

— Почему я? — тихо спросила Стефани, стараясь скрыть свою неприязнь к этому месту. — Что делает меня такой особенной для этого вашего ордена? Почему бы просто не бросить меня в этот ваш «сектор опытов» и дело с концами? К чему этот спектакль, будто у меня есть выбор?
Александр едва заметно усмехнулся под напором ее вопросов и медленно откинулся на спинку стула. Свет лампы скользнул по его лицу.
— Что-то мне подсказывает, что жизнь тебе все-таки дорога, — произнес он мягко, почти ласково. — И ты бы не хотела закончить все... таким образом.
Его взгляд скользнул по девушке, внимательный, изучающий – будто он перебирал в уме каждую ее эмоцию.
Стефани молчала, сжав губы, а внутри нее все сжималось в узел.
— А еще, — продолжил Александр после паузы, — ты беспокоишься о своем спутнике, верно?
— Что будет с Дженсоном? — она подалась на его уловку, едва услышав знакомое имя.
Сердце вздрогнуло, и взгляд вспыхнул тревогой. Все попытки держаться отстраненно рухнули в один миг. В ее глазах появился обеспокоенный блеск надежды.
Александр заметил это мгновенно. Он знал, куда надавить, и прекрасно понимал, какую цену имеет ее привязанность. Стефани еще не понимала, насколько ловко ею будут манипулировать.
— С ним все сложнее... — протянул ученый, выдержав напряженную паузу, чтобы понаблюдать за ней. — Если он будет подчиняться нашим правилам, то мы... дадим ему шанс на искупление.
Тут то сердце Стефани екнуло. Кто, как не она, знал Дженсона лучше всех? Девушка прекрасно понимала: тот никогда не станет плясать под чужую дудку, не прогнется под здешними правилами. Слишком хорошо знала, что Дженсон будет упрямиться до последнего – скорее примет удар, чем подчинится. И именно это упрямство сейчас могло его погубить. Осознание этого пронзило ее холодком, пробежавшим по позвоночнику.
— Можно мне с ним увидеться? — попросила девушка, вглядываясь в Александра глазами, полными мольбы, которую так сложно было скрыть. Она старалась скрыть тревогу, но голос все равно дрогнул.
— Боюсь, не выйдет, — сразу же пересек ее Александр.
— Мне необходимо поговорить с ним, — не сдавалась Стефани. — Обещаю... он будет соблюдать ваши правила. Только позвольте...
Она и сама едва верила своим словам, но чувствовала жгучую необходимость хотя бы попытаться убедить Дженсона действовать осторожно. Она слишком хорошо знала, что его характер способен втянуть его в новые неприятности быстрее, чем она успеет моргнуть. И мысль о том, что он может пострадать, обжигала изнутри.
— Хорошо, посмотрим, — неожиданно согласился Александр. Его уступчивость прозвучала почти любезно, и от этого девушке стало только тревожнее. — Но при одном условии.
«Ну конечно... куда же без этого», — мысленно прокомментировала она, чувствуя, как досада кольнула под ребрами.
Ученый наклонился чуть вперед, понижая голос до ровного, в котором не было угрозы – лишь холодная неизбежность.
— Ты будешь работать на меня.

***

Железная дверь поддалась лишь после глухого, протяжного скрипа. Дженсон, превозмогая жгучую боль в простреленной ноге, которая с каждым шагом отдавалась по всему телу, словно жар от расползающегося пламени. И подавляя неистовое желание всадить кулак в ухмыляющуюся физиономию Власа – медленно переступил порог камеры.
Холодное дуло пистолета, упирающееся в затылок, не давало забыть о зависимости каждого его шага от чужой воли.
Стоило Дженсону пересечь границу комнаты, как десятки глаз устремились в его сторону. Настороженные, изучающие взгляды скользили по нему. Он чувствовал их на себе, однако его разум был погружен в собственный мрак.
Слова Власа звучали где-то позади – резкие, неразборчивые, словно доносились сквозь толщу воды. Но Дженсону было плевать. На все. На угрозы, на то, что происходит вокруг. Он даже не поднял головы. Просто сделал еще один шаткий шаг в сторону койки – ржавой, без матраса. И рухнул на нее без остатка сил. Металл противно скрипнул под его весом, холодная сетка впилась в кожу, но вместе с этим пришло долгожданное, болезненное облегчение. Оно накрыло его тяжелой, вязкой, почти осязаемой черной пеленой, которая сомкнулась над ним, вытесняя из сознания голоса, боль и ненависть.

***

Очередной стук нарушил тишину кабинета, где воздух уже давно пропитался напряжением долгих, изматывающих часов работы. Женщина медленно оторвала взгляд от документов: строки перед глазами расплывались, но не от усталости – от той незримой тяжести, что уже несколько дней давила на виски и не давала душе ни малейшего покоя.
Она аккуратно отодвинула папку, словно боялась нарушить порядок, в котором хранились жизненно важные данные, и перевела взгляд на дверь.
На ее короткое, отточено-деловое «войдите» в проеме обозначился знакомый силуэт.
От его формы тянуло сыростью. Солдат еще не успел произнести ни слова, но его взгляд говорил за него – очередные неутешительные новости. Женщина давно перестала улавливать подобные нюансы во внешнем облике сотрудников: в ПОРОКе редко звучали положительные вести.
Уловив едва заметный одобрительный кивок канцлера, солдат шагнул ближе и заговорил:
— Мэм... Нам с трудом удалось открыть проход в туннели. Половину отряда перебили зараженные. Там все ими кишит.
В тишине, последовавшей за докладом, пульс ударял в виски глухими толчками. Ава застыла пока мысли одна за другой пробивали сознание, беспощадно возвращая ее к тем, о ком она не переставала тревожиться.
Стефани. Дженсон.
Им негде было укрыться в давно опустевшем городе – ПОРОК прочесал каждую улицу вдоль и поперек, проверил каждую подворотню в тщетных попытках отыскать пропавших. Они вполне могли разминуться... Но интуиция редко подводила доктора Пейдж, она подсказывала ей: их там не было. И оставался единственный вариант. Туннели.
Ава отказывалась даже думать о гибели самых важных для нее людей. Она тревожилась за Стефани больше, чем позволяла себе признать. Девушке и так выпала тяжелая судьба, а жизнь за пределами организации была жестока и беспощадна.
Что насчет Дженсона... Без него в ПОРОКе начался хаос и найти ему достойную замену оказалось задачей неподсильной. За все время работы Ава даже не подозревала, насколько много дел он брал на себя. И умудрялся выполнять поставленные задачи в срок. Только сейчас Пейдж осознала необходимость в нем, как в самом важном сотруднике.
Она могла бы взять на себя обязанности заместителя, попытаться удержать расползающийся механизм... Но правда заключалась в том, что на плечи Авы Пейдж навалилось слишком многое. Она не справлялась даже со своими делами. Высокая загруженность итак выматывала женщину изо дня в день. Правительство постоянно торопило эксперимент. А управлять отделом безопасности так же слаженно и бескомпромиссно, как делал это Дженсон, не мог никто. По крайней мере, на обучение ушло бы несколько лет, которых у ПОРОКа не было в запасе. Это удручало. Бессилие – чувство, которое доктор Пейдж ненавидела больше всего.

— Что ж... полагаю, нам следует отправить на поиски всех солдат. — Произнесла канцлер после долгой паузы. Решение далось ей тяжело, но остановить поиски она не могла. — Возьмите наилучшее оружие и действуйте.
Канцлер знала, что этот приказ означает: база ПОРОКа не будет защищена должным образом. И Ава слишком хорошо помнила, какую угрозу представляла Правая Рука. Они могли нагрянуть в любую минуту и разнести ПОРОК также, как это сделали с их базой возле лабиринта. И все же Пейдж осознанно шла на риск, ставиля под удар не только безопасность организации, но и результаты всех их исследований – труд, который не одно десятилетие держал ПОРОК на плаву.
— Мэм, вы уверены, что это не напрасно?
Разумеется, Ава не была уверена. Уверенность являлась непозволительной роскошью в их времена. Но ее твердый кивок, словно отсеченный – не оставлял места возражениям.
— Разработайте эффективный план. Выведите зараженных из туннелей. Я даю вам максимум три дня, — отчеканила канцлер своим привычно-холодным тоном, не допускающим ни колебания, ни обсуждения.
— Так точно! — выпалил солдат, выпрямившись, и уже через мгновение растворился за дверью.
Когда тихое щелканье замка отозвалось эхом в кабинете, Ава тяжело выдохнула и медленно опустилась на стул, упираясь локтями в стол. Пальцы машинально зарылись в волосы, будто ища там опору.
Она была готова пойти на все, на любые риски, лишь бы появился шанс вернуть Стефани. Сердце болезненно сжалось, неприятно кольнув где-то под ребрами, а в сознание стали просачиваться мысли, одна мрачнее другой.
«А если уже поздно?»

***

Скудный, дрожащий свет тусклой лампы отбрасывал на бетонные стены бункера неровные тени. Лампочка время от времени потрескивала, и, то захлебывалась проваливаясь в мгновенную тьму, то вновь мучительно оживала. Стефани, обхватив руками колени, следила за этим мерцанием на потолке – единственным движением в этом затхлом, пропитанном сыростью пространстве.
Многодневный голод, который она так опрометчиво пыталась утолить, теперь оборачивался против нее. Стефани сожалела, что съела консервы в большом количестве и в спешке. Неприятное ощущение в области живота, сначала обманчиво-теплое, разрасталось, превращаясь в тянущую тяжесть. Стефани отчаянно пыталась заглушить это физическое недомогание, цепляясь за нити мыслей, как за последний спасательный круг. Но чем глубже она погружалась в собственные раздумья, тем сильнее они тянули ее на дно.
Слишком многое обрушилось на нее сразу, выбив почву из-под ног и не оставив времени прийти в себя. Она не успевала обдумать свои дальнейшие действия в бункере, и при этом ее безжалостно терзали воспоминания из прошлого.
Стефани опустила пылающий лоб на колени, ощущая, как пульсирует в висках. Легкая, но назойливо скребущая тошнота медленно подкатывала к горлу, словно тягучий ком. Девушка обняла себя крепче, надеясь, что нужно просто переждать, что скоро все отступит. Но с каждой проходящей минутой, неприятный жар нарастал. Лоб покрылся холодной, липкой испариной, которая пощипывала кожу. Живот скрутило с новой, мучительной силой. Стефани попыталась привстать, и ее ноги тут же пошатнулись от внезапной вялости. В горле стоял горький привкус, а во рту было сухо.
Она зажала рот ладонью в тщетной попытке сдержать надвигающийся спазм. Живот скрутило еще сильнее, и Стефани, не в силах больше себя сдерживать, согнулась. Содержимое ее желудка вывалилось наружу с болезненным всхлипом.
Она сидела, согнувшись, и дрожала всем телом. Перед ее глазами возникла пелена, а мокрые, горячие дорожки слез на щеках согревали ее холодное пепельно-бледное лицо. Стефани никак не могла отделаться от ноющего чувства тошноты, хотя ее желудок уже был пуст. Каждый новый спазм был лишь бессильной попыткой тела избавиться от того, чего уже не осталось. Доползти до кровати ей так и не удалось – расстояние, которое обычно преодолевалось в три шага, теперь превратилось в непреодолимую дистанцию. Стефани прислонилась к холодному бетону, свернувшись калачиком, и ее измученное сознание сдалось, погрузившись во тьму.

***

Ей было около четырнадцати. Девочка сидела на жестком, холодном стуле, едва касаясь металической спинки. Напротив, за столом, сидел незнакомый мужчина в безупречно белой одежде.
Стефани мельком оглянулась. Комнату можно было охватить одним взглядом: узкое смотровое окно и одинокая лампочка, подвешенная на длинном проводе. Она мерцала ровным, холодным светом, и Стефани смотрела на лампочку, как завороженная.
В голове, впервые за долгое время, царила непривычная пустота – редко собственные мысли оставляли ее в покое.

— Стефани, — произнес мужчина ровным, выверенным тоном без единой эмоции. — Ты слишком часто отвлекаешься в последнее время. Тебе следует сосредоточиться на более важных вещах.
После этих слов в комнате повисла тишина. Стефани не торопилась ее нарушать – лишь нервно перебирала пальцы под столом, чувствуя, как подушечки становятся влажными и холодными от подступающего напряжения.
Периодически она бросала короткие, настороженные взгляды – то на непроницаемое лицо собеседника, то на дверь за его спиной, единственный путь ведущий к свободе.

— Твои успехи в учебе радуют, хотя это, конечно, не предел твоих возможностей. Ты способна на большее, я уверен, — продолжил мужчина. В его голосе Стефани уловила тонкую, едва ощутимую нотку разочарования. — Не раскисай, соберись.

Рядом с ним Стефани становилось не по себе. Она ощущала его выверенное до сантиметра спокойствие: мужчина сидел ровно, руки сцеплены перед собой в замок, ни одного лишнего движения. И это абсолютное, мертвое спокойствие давило сильнее слов.
Ей отчаянно хотелось вырваться отсюда, метнуться к себе в комнату и запереться там, в своем единственном убежище.

Последние дни с нее не спускали глаз, и это вязкое ощущение слежки тянулось по пятам. Нервы были натянуты словно струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.
Странное, противоречивое чувство: на душе было спокойно, но она знала – стоит лишь малейшей искре вспыхнуть где-то на горизонте, и все вокруг мгновенно вспыхнет ярким, всепоглощающим пламенем.

— Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не докажешь, что готова, — произнес мужчина тем же холодным, безэмоциональным тоном.
Казалось, его взгляд проходил сквозь нее, выжигая любую попытку скрыть хоть крупицу лжи.
— Отвечай на мои вопросы честно. Поняла?
Стефани кивнула. Сейчас она хотела лишь одного – чтобы этот странный, выматывающий допрос как можно скорее закончился.
— Над чем мы здесь работаем?
— Ищем лекарство от Вспышки, — произнесла она ровно, почти безучастно. Ответ слетел с губ автоматически. В ПОРОКе эту фразу знали все – от сотрудников до субъектов. Она звучала как мантра, глубоко вписанная в сознании каждого.
— Я хочу услышать более развернутый ответ.
Стефани резко напряглась, хотя внешне не дрогнула. Совсем недавно она уже осмелилась пойти против ПОРОКа – впервые позволила себе проявить характер. Тогда у нее были веские причины для протеста, не пустая вспышка эмоций – и поэтому ПОРОК теперь стремился перерезать любые стимулы для конфликта еще в зародыше.
Она могла сейчас сказать то, что считалось «правильным». То, что они все хотели услышать. Тем более Стефани знала: за ней наблюдают. Даже здесь, в этой тесной комнате, она ощущала на себе холодный взгляд камеры, висевшей в углу. Ее стеклянный зрачок будто скользил по коже, фиксируя каждых вдох, каждое слово. И девочка не сомневалась – Ава Пейдж наблюдает.
Но точка невозврата уже была пройдена. Грань перешагнула. Все зашло слишком далеко – как прежде уже не будет. Простым выговором ей уже не отделаться.

— Не молчи, — поторопил мужчина, и в его безукоризненном спокойствии прозвучал тонкий намек на раздражение.
Стефани повиновалась, выдав на автомате привычный, давно заученный текст:
— Солнечные вспышки сожгли нашу планету. Потом, из лаборатории военного Центра контроля заболеваний на свободу вырвался искусственно выведенный вирус, известный как Вспышка. Он быстро распространился по всем странам мира, вызвав глобальную пандемию. Выжившие правительства объединились, и вскоре был создан ПОРОК, на строительство которого направили все оставшиеся ресурсы. Они собрали лучших и наиболее одаренных ученых. Началась разработка проекта по поиску сыворотки. ПОРОК также собирал людей, обладавших иммунитетом. Требовалось досконально изучить их мозг, определяемый как зона поражения, чтобы понять, что наделяет их защитой от вируса...
Стефани говорила без единой запинки. Воздух был сухим, и каждый вдох словно царапал горло.
Мужчина не перебивал; он слушал, лишь изредка кивая. Этот монолог тянулся еще час. Стефани пришлось подробно воспроизвести все: каждый этап, каждый эксперимент, каждый фрагмент истории, засевший в памяти после уроков. Голова раскалывалась, мысли путались, но выражение на лице мужчины оставалось неизменным – холодным и недовольным.
— Ты отлично все знаешь, но ты не понимаешь этого, — мужчина отчетливо выделил последние слова. — Объясни еще раз. Своими словами.
В этот раз терпение Стефани лопнуло. Она устала от бесконечной болтовни, от этого бессмысленного круга повторений, из которого она не могла выбраться. От постоянной промывки мозгов.
ПОРОК был мастером манипуляции: не зря их постулат «ПОРОК — это хорошо» звучал из каждого динамика перед началом рабочего дня, эхом отражаясь в головах людей. Но Стефани увидела правду. И теперь уже не могла отвернуться от нее, сделав вид, будто ничего не произошло.
— Нет. Я уже вам все сказала, — впервые она осмелилась ему возразить. Собственный голос прозвучал для нее чужим, непривычно твердым.
— Я хочу увидеть искренность в твоих глазах, ты должна верить в то, что делаешь, — незнакомец неожиданно сорвался на повышенный тон, резанув воздух комнаты.

Разумеется, ПОРОК не терпел инакомыслящих. Таких, как Томас. Таких, как она сама теперь.
И Стефани знала: они будут удерживать ее здесь столько, сколько потребуется. Пока им не надоест. Пока не сломают. Пока не заставят думать «как надо» – и, хуже всего, пока она сама в это искренне не поверит.
— Я не верю тем, кто убивает собственных сотрудников, — огрызнулась девочка. Ее голос заметно дрогнул, предательски отозвавшись на рану, что зияла в ней слишком глубоко, чтобы когда-либо затянуться. Она никогда не простит ПОРОК за содеянное. И, как бы ни пыталась внушить себе обратное, никогда не простит Томаса.
«Гори в аду, Андерсон», — в который раз вспыхнуло у нее в голове.
Стефани резко отодвинула стул – ножки скрипнули по холодному кафелю – и вскочила. Ее тело двигалось быстрее, чем разум успевал формулировать решения. Она рванула к двери, не замечая окружающего мира. Благо, у нее была собственная ключ-карта. Стефани не являлась пленницей организации, как их субъекты. И она больше не намерена плясать под их дудку. Достаточно.
Сейчас ей нужна была только Ава Пейдж. Только она и никто больше.
Погруженная в свои мысли, Стефани даже не слышала, как мужчина позади что-то говорил – раздраженно, со сдерживаемой яростью, чтобы не сорваться на крик, не применить силу к ребенку. Но все это было лишь назойливым фоном.
Звук отмены операции мигом вернул ее в реальность. На табло вспыхнуло сообщение: «карта доступа недоступна».
Мир сузился до одной строки. До одной нелепой фразы, перечеркивающей все, что у нее оставалось.
От переполнявшего ее гнева и отчаяния Стефани со всей силы ударила ногой по двери. Глухой удар разнесся по коридору, отозвавшись в стенах эхом. И вместе с ним из нее вырвался крик.
Он был рваным, сорванным, полным отчаяния и несправедливости, вырывающимся наружу вопреки всему. Стефани кричала во весь голос, чувствуя, как горло начинает саднить. Слезы предательски подступали к глазам, но она упрямо не позволяла им прорваться, держась из последних сил, пока злость и отчаяние клубились в груди тяжелым, удушающим дымом.
Они не могли с ней так поступить.
Не могли.
Не могли!