Зона DRS

~~~

По чистой случайности ранее я сняла с публикации эту историю( 

И раз уж надо было заново публиковать главы, я решила переписать то что уже было

Вообщем получилось то, что получилось. Приятного чтения!

~~~

Монако, 2023

Запах бензина — первый, который я помню.

Не ваниль, не морская соль, не цветы в саду у мамы. Бензин. Горячий, терпкий, смешанный с запахом жжёной резины. Мне было четыре, когда папа впервые посадил меня в карт. Я не доставала до педалей, пришлось подкладывать подушку. Он наклонился, поправил шлем, слишком большой для моей головы, и сказал:

— Не бойся, petite étoile. Трасса — твоя. Ничья больше.

Я не поняла тогда, что значит «petite étoile». Маленькая звезда. Узнала позже, когда Шарль объяснил, что папа так называл только нас. Только своих детей.

— Газуй, — сказал он и подтолкнул карт в спину.

Я нажала педаль и полетела. Впервые в жизни я почувствовала, что значит быть свободной.

Бриньоль.

Это слово для меня пахнет потом, потом и ещё раз потом. И смехом. Картодром в Провансе стал нашим вторым домом. Шарль, Артур и я — мы росли там, между старыми покрышками и запахом масла. Лоренцо приезжал реже, он был старше, у него была своя жизнь, но когда появлялся, привозил шоколад и смотрел на наши гонки с улыбкой, от которой внутри становилось тепло.

Шарль был моим героем. Не потому что он быстрее всех — хотя он был быстрее. А потому что он никогда не позволял мне чувствовать себя маленькой.

— Давай, Манго! — кричал он, когда я отставала. — Ты можешь быстрее, я знаю!

Артур был моим наказанием и благословением. Он врезался в меня на трассе просто чтобы подразнить. А после гонки таскал на плечах, потому что знал: я злюсь, но на самом деле люблю его больше жизни.

— Мы Леклеры, — говорил он, запыхавшись. — Мы не сдаёмся. Мы жжём резину и рычим громче моторов.

Папа снимал всё на камеру. У нас дома были коробки с кассетами. Шарль, ещё маленький, в жёлтом карте. Артур, ревущий от злости, потому что его обогнали. Я, смеющаяся в объектив с выпавшим молочным зубом.

А потом папы не стало.

Мне было девять.

Я не плакала на похоронах. Не потому что не любила — потому что внутри всё замерзло. Шарль держал меня за руку так крепко, что остались синяки. Артур смотрел в землю и молчал. Лоренцо обнимал маму, которая держалась изо всех сил.

— Твой папа хотел бы, чтобы мы продолжали, — сказал Шарль той ночью, когда мы сидели в гостиной, уставленные в одну точку. — Он хотел бы, чтобы ты гонялась.

Я кивнула.

И на следующий день я была на трассе.

После смерти папы мама стала нашей опорой. Паскаль Леклер — женщина, которая умела держать удар. Она возила нас на гонки, платила за карты, штопала комбинезоны и никогда не жаловалась.

— Твой отец смотрит, — говорила она, когда я боялась рискованного обгона. — Он всегда смотрит.

Я верила.

Я выигрывала. Сначала местные чемпионаты, потом национальные. В тринадцать лет я уже знала, что Ф1 — не просто мечта. Это цель. Шарль к тому времени уже был в академии Ferrari, и я смотрела на его фотографии в красном комбинезоне и думала: я тоже так хочу. Я тоже буду там.

В F3 пришла в шестнадцать. Самый молодой дебютант в истории чемпионата. Журналисты писали: «Сестра Шарля Леклера готова повторить его путь». Меня бесило это «сестра Шарля». Но я молчала. Потому что знала: однажды они скажут просто «Марго».

Первый сезон в F3 был тяжёлым. Машина не слушалась, команда сомневалась, я сама сомневалась. Ночи напролёт я смотрела телеметрию, сравнивала свои круги с кругами соперников, искала десятые, которые отделяли меня от подиума.

— Ты слишком много думаешь, — сказал Шарль, когда я позвонила ему в слезах после очередной неудачной квалификации. — Просто езжай. Чувствуй. Папа всегда говорил: голова нужна, чтобы думать, но сердце — чтобы ехать.

Я выиграла свою первую гонку через месяц.

На подиуме я подняла голову к небу и улыбнулась.

— Это для тебя, папа.

Декабрь 2023. Монако.

Вечеринка в доме Леклеров. Шарль любил собирать друзей перед Рождеством. В этот раз пригласили молодых пилотов — тех, кто будет в F2 в следующем сезоне. Я знала почти всех по именам. Олли Берман — талантливый засранец, с которым мы дружили ещё по картингу. Тео Пуршер — вечно серьёзный, но добрый. Исак Аджар — ураган в человеческом обличье.

Кьяра пришла рано, как всегда.

— Ты видела список? — спросила она, влетая в мою комнату, пока я красила ресницы.

— Какой список?

— Приглашённых. Там кое-кто есть.

— Кьяра, говори прямо.

Она ухмыльнулась.

— Антонелли. Тот самый итальянский вундеркинд, о котором все трубят. Говорят, Мерседес уже выстелил ему ковровую дорожку в Ф1.

Я закатила глаза, хотя внутри что-то ёкнуло.

— И что с того?

— Ничего. Просто предупреждаю: он красивый. Очень.

— Ты невыносима.

— Увидишь — скажешь спасибо.

Внизу играла музыка, смешиваясь с голосами и звоном бокалов. Я спустилась в чёрном платье, волосы распущены, на губах — минимум помады. Я не собиралась никому ничего доказывать.

Кьяра уже была в эпицентре, что-то оживлённо обсуждая с Олли. Шарль разливал шампанское, Артур пытался флиртовать с девушкой из Феррари, Лоренцо стоял в углу с мамой и улыбался, наблюдая за этим хаосом.

Я взяла бокал с водой и вышла на террасу.

Ночь была тёплой для декабря. Огни Монако отражались в море, яхты покачивались на волнах, где-то играла музыка с соседней виллы. Я облокотилась на перила и закрыла глаза.

— Ты всегда прячешься на вечеринках?

Голос раздался так близко, что я вздрогнула.

Я обернулась.

Он стоял в полуметре. Тёмные волосы, чуть взлохмаченные, словно он только что нёсся сюда против ветра. Глаза — странного цвета, в них было что-то от виски и грозового неба. Выше, чем я думала. Спокойнее, чем я ожидала.

— Я не прячусь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я... дышу.

— Здесь душно? — он улыбнулся уголками губ.

— Там шумно.

Он кивнул, будто понял что-то, что не нуждалось в объяснениях.

— Я Кими.

— Я знаю.

— Конечно знаешь. — Он слегка наклонил голову, разглядывая меня. — Все знают всех в этом цирке.

— В цирке?

— А ты не чувствуешь? — он обвёл рукой пространство за спиной, где гудела вечеринка. — Все играют роли. Пилоты, менеджеры, журналисты. Маски, улыбки, нужные слова. Цирк.

Я смотрела на него и не верила. Он говорил то, о чём я думала каждую секунду на этих сборищах.

— А ты? — спросила я. — Ты тоже играешь?

Он посмотрел мне прямо в глаза. Так, как не смотрят незнакомые люди. Так, как смотрят, когда хотят увидеть не лицо, а душу.

— С тобой — нет.

У меня перехватило дыхание.

— Ты всегда такой... — я запнулась, подбирая слово.

— Какой?

— Прямой.

— Только с теми, кто мне интересен.

Внутри что-то оборвалось и зазвенело. Как струна. Как предупреждение.

— Кими! — крикнул кто-то из гостиной. — Иди сюда, тебя ищут!

Он не обернулся. Смотрел только на меня.

— Увидимся на трассе, Леклер.

— Откуда ты знаешь, что я буду на трассе?

Он улыбнулся — теперь шире, теплее.

— Потому что такие, как ты, не умеют сидеть на месте.

И ушёл.

А я осталась стоять, вцепившись в перила, и слушала, как грохочет сердце.

Домой я поднялась, когда гости начали расходиться. Кьяра попыталась выпытать, что случилось, но я отмахнулась — устала, завтра поговорим.

В комнате я села на кровать и уставилась в одну точку.

— Такие, как ты.

Что это значило? Откуда он знает, какая я?

Я посмотрела на фотографию на тумбочке. Папа, я в картинге, его руки на моих плечах.

— Пап, — прошептала я. — Я встретила сегодня одного парня. Он странный. Смотрит так, будто видит меня насквозь.

Фотография молчала. Но мне показалось, что папа улыбается чуть шире.

Я легла и закрыла глаза. Перед ними снова стоял Кими. Его взгляд. Его голос.

— Это ничего не значит, — сказала я себе в темноту. — Просто соперник. Просто итальянец с красивыми глазами.

Но внутри кто-то тихо смеялся.

Врёшь, Марго. Врёшь.

За окном Монако засыпало, убаюканное волнами. А я не спала.

Потому что впервые в жизни я встретила того, кто смотрел не на фамилию. Не на брата. Не на прошлое.

А на меня.

И это пугало сильнее, чем любой поворот на любой трассе мира.