1
Ну конечно, это Альбедо. Это он мелькает в стоячих и бегло проскакивающих мыслях, в каллиграфно написанных словах, в красках и в каждой блондинистой макушке, которую золотым глазам удается выхватить из толпы. Только у него получается безошибочно определить настроение молодого писателя через бездушную бумагу, всеми правдами и неправдами, хотя скорее хитросплетениями слов, выяснить о гложущих душу мыслях, как бы Син Цю не старался скрыться за расстоянием.
Если кто-то скажет, что Принц Мела не красноречив и ничего не смыслит в чувствах, то да будет так! Ведь самому обладателю Гидро глаза Бога стыдно признаться в обратном, да еще и вступить в жаркий спор, а в качестве доказательства бросить собеседнику письма, от которых веет холодом и еле заметным химическим дымом. Слишком дорогие героизм и справедливость, чтобы их свершить; Син Цю столь трепетно прячет исписанные бумаги в шкатулке, подальше от людских глаз и солнечного света, что вряд ли в его голове возникнет мысль признаться в этом даже самому себе.
Глупо предполагать, что все началось после праздника Ирадори: конечно, баламутить внутренние воды ли юэйского одноручника Альбедо начал давно, но до самой встречи Син Цю удавалось перекрывать все чувства мыслью, что его художник в возрасте и имеет безграничный опыт, поэтому так цепко ловит юношу на крючок фразами, вопросами, зарисовками.
Но совершенно точно можно заметить, что после праздника Ирадори жизнь писателя становится не только сложнее, но и привлекательнее. Просыпаться и первым делом кидать взгляд на выглядывающую из тумана верхушку Драконьего хребта, а после со всех ног, пока никто не видит, мчаться, чтобы услышать о наличии почты для него, и не всегда успокаивать внутренних демонят, отбивающих чечетку где-то в желудке — норма для мечтательной синеволосой головы. Пусть старший брат выгибает брови, когда видит в руках младшего письма; пусть служанки, решившие прибраться, пока их господин пребывает в мечтательном одиночестве или в очередном героическом (обязательно!) приключении, находят то тут, то сям крошки смолы от печати Ордо Фавониус; пусть Чун Юнь не первый, и уж точно не в последний раз, обеспокоено поглядывает на загорающиеся глаза друга, кои ночью могут посоревноваться со звездами в сиянии, и проглатывает с тающим льдом вопросы, потому что знает, что правду из юноши, родившегося с книгой в руках, ему не выловить, не выцарапать, не выманить; пусть даже Сян Лин, с головой уходящая в готовку, замирает и даже заряжается энергией и тем светлым чувством, что несёт в себе сын главы гильдии, хоть и старается скрыться за галантными манерами. Впрочем, для всех остальных он просто становится более приветливым и добродушным, хотя казалось бы, куда еще.
Так когда же это началось? Даже если писатель будет предельно честен с собой и с миром, он не сможет дать точный ответ, а на ум придет лишь миг, когда его щеки впервые вспыхивают алым перед проницательными голубыми глазами.
Вечером дня, в который он якобы прибывает в Инадзуму, его облачают в шелковые синие одежды, скрывающиеся все участки тела, которые в обычное время не стесняются в движениях. Стоя перед зеркалом, Син Цю узнает себя в образе мельком, и дело не только в искусно сделанном макияже и очках в золотой оправе, но и в поправленной причёске с полной сменой стиля. Благо цвета одежды оставляют прежними. Писателю было до смущения непривычно в новом обличии, да еще и от мысли, что его будет рисовать не абы кто, а сам Принц Мела. Смущенно, но не менее заинтересованно.
Сам же художник кажется абсолютно спокойным, гармоничным среди столов, инструментов и холстов, на которые незатейливо падают кленовые красные листья. От увиденного у молодого представителя торговой гильдии перехватывает дыхание и обретается муза в лице партнера по разработке книги, неожиданно даже появляются силы подписать еще пару-тройку десяток экземпляров, лишь бы перестать пялиться на мондштадтца, заправлявшего золотистые непослушные пряди обратно в прическу, чего ему все равно не удается.
— Вы скоро, но я рад вас видеть, — дежурная улыбка Альбедо — формальность, но даже она получается у него искусно с ноткой непринужденности и так сейчас необходимой расслабленности. Син Цю ведь нужно лишь отзеркалить его отношение, проще простого. — Садитесь здесь, мне не обязательно, чтобы вы позировали. Достаточно вашего присутствия.
Писатель переносит стул к холсту, считая, что так будет удобнее художнику, уже расчерчивающему примерное расположение героя на холсте. Син Цю не знает чем себя занять, поэтому отчетливо чувствует восторг от всего происходящего: Альбедо со всей сосредоточенностью мазками разрисовывает холст, поглядывая то на натурщика, то за чайный домик. Кто бы что ни говорил, а видеть, как работает художник, коим ты заинтересован, то еще удовольствие. Мысли писателя плавно перетекают к Аои но Окина, к одному из «бессмертных», и тому, как быстро Принц Мела раскусил, как изначально казалось, идеальный план редактора. Вот уж невероятное невезение — встретиться с человеком, с кем встреча предзнаменовалась, как что-то фееричное и волнующее, а по итогу пострадать от нее.
— Позвольте, — Син Цю вздрагивает, стоит чужим пальцам коснуться его подбородка и приподнять. — У вас немного стерлась краска.
Сердце падает куда-то под ребра, пылает там, повышая температуру тела, лаская все внутренности языками пламени, легонько щекоча кончиками щеки. Син Цю старается не дышать, пока кисточка лишь двумя мазками проходится по его губам. Голубые глаза напротив переходят в лазурное удовлетворение, и писатель сдерживает и хочет выдрать вырвать с корнем мысль, что он будет рад снова увидеть его таким. Он готов сделать что-то ради этого.
Пока сердце его не сгорит.
Син Цю — мастер пера, который одним стихотворением поднял с колен школу боевых искусств и восхитил Селестию, за что щедро вознагражден. Только вот стоит ему сесть за отпись ответа художнику, как буквы не хотят вставать в требуемую последовательность. С примечаниями к рисункам он справляется довольно быстро, над остальной частью, касаемой его лично, приходится попотеть, поразмыслить не один час.
Но письмо дописывается, и с последними словами, раскрывающими истинные чувства ли юэйского одноручника перед мондштадстким, начинается новая глава в их жизни.