Не бойся, солнце

Стокгольмский аэропорт Орландо гудел, как встревоженный улей. Огромные панорамные окна отражали серый мартовский рассвет, а за ними, на взлетном поле, выстраивались в очередь стальные птицы, готовые разнести участников чемпионата мира по разным уголкам планеты.

Для Аделии этот шум был сродни белому шуму. Она стояла в центре зала вылета, вцепившись в рукав черного худи Ильи так сильно, что костяшки пальцев побелели. Чемоданы сборной России уже были выстроены в ряд — ровные, безликие, готовые к долгому перелету в Москву. Чемодан Ильи стоял чуть поодаль, сиротливо указывая в сторону гейтов на Вирджинию.

Разлука казалась физически невозможной. Это было похоже на попытку разрезать живую ткань, которая только что срослась после страшной аварии. После того, как они заснули вместе в его номере, мир сузился до размеров одной комнаты, до ритма одного дыхания на двоих. Мысль о том, что сейчас им придется разойтись по разным самолетам и оказаться по разные стороны океана, вызывала у Аделии приступ тошноты, более сильный, чем вчерашнее истощение.

— Я не полечу, — прошептала она, не поднимая глаз.
— Адель... — Илья накрыл её ладонь своей. Его голос был хриплым. — Тебе нужно домой. Врачи, восстановление, лед Этери...
— Нет, — она наконец подняла голову, и в её глазах, всё еще обведенных тенями усталости, вспыхнуло то самое упрямство, которое заставляло её прыгать четверные вопреки медицине. — Я полечу с тобой. В Америку.

Илья замер. В его голове мгновенно пронеслись сотни проблем: визы, федерация, билеты, тренировки. Но один взгляд на её бледное лицо заставил все эти препятствия рассыпаться в прах. Если она сейчас улетит одна, она просто сломается. Он чувствовал это кожей.

Она не стала подходить к Этери Георгиевне. Она не стала спрашивать разрешения или искать одобрения. Аделия просто переставила свой чемодан из ряда российской сборной к сумкам Ильи. Это был жест абсолютного, почти отчаянного самоотречения. Она выбрала свой путь сама, впервые в жизни не оглядываясь на штаб.

Этери Георгиевна Тутберидзе стояла в нескольких метрах, разговаривая по телефону. Её силуэт был безупречен, а лицо — непроницаемой маской. Она видела этот маневр. Она видела, как Илья инстинктивно притянул Аделию к себе, словно закрывая её от всего мира. Тутберидзе убрала телефон и долго смотрела на свою лучшую ученицу. Она видела перед собой не чемпионку мира, а выпотрошенную, до предела измотанную девочку, чья душа сейчас держалась только на одном — на парне, стоящем рядом. Этери знала цену железной дисциплине, но она также знала, когда металл готов лопнуть. Она лишь едва заметно кивнула самой себе, понимая, что удерживать Аделию сейчас силой — значит потерять её навсегда. Она не подошла, не устроила сцену. Она просто позволила этой тихой революции случиться.

Вся эта сцена происходила на глазах у команды. В стороне, облокотившись на стойку регистрации, стоял Пётр Гуменник. Он всё еще был в той же куртке, в которой сидел вчера на бетонном полу у ног Аделии, охраняя её покой. Он слышал каждое слово. Он видел, как она сияет, когда Илья переплетает свои пальцы с её пальцами.

Пётр чувствовал, как внутри него что-то медленно и мучительно умирает. Он был тем, кто приносил ей воду, когда она не могла встать. Он был тем, кто молча сопереживал каждой её неудаче на тренировках. Но сейчас... сейчас он стал декорацией. Пыльным предметом интерьера в их новой, ослепительной и чужой жизни. Аделия даже не взглянула в его сторону. Она не вспомнила, что он тоже не спал, что он тоже боялся за неё до хрипоты. Теперь у неё был Илья — её защитник, её герой, её личное солнце. Пётр сжал ручку своего чемодана так, что пластик хрустнул. Никто не подумал о нём. Никто не спросил, каково ему смотреть, как она улетает в другую жизнь, даже не попрощавшись. О нём просто забыли, как забывают об отработанной ступени ракеты, когда она выводит корабль на орбиту.

Они направились к стойке регистрации рейса на Вирджинию. Илья шел впереди, расчищая путь сквозь толпу, его рука постоянно находилась на талии Аделии, оберегая её от случайных толчков прохожих. Она шла, словно в коконе абсолютной безопасности.

В очереди к ним подошел один из официальных чиновников международной федерации — пожилой мужчина с тяжелым взглядом и поджатыми губами. Он всегда недолюбливал молодых звезд, считая их успех продуктом системы, а не таланта.
— Петросян? — грубо окликнул он её по-английски, перегородив путь. — Куда это вы собрались? Гейт на Москву в другой стороне. Или решили сбежать после такого «сомнительного» проката? Знаем мы ваши методы — выходить на лед в полуобморочном состоянии, чтобы выдавить из судей жалость и накрутить компоненты. Это не спорт, это дешевый цирк на льду, и мировое сообщество это понимает.

Аделия вздрогнула, съеживаясь под этим ледяным, полным яда голосом. Старая травма — чувство, что её победы всегда будут подвергаться сомнению — снова полоснула по сердцу. Она опустила голову, готовая выслушать эту порцию грязи до конца.

Но Илья среагировал мгновенно. Он шагнул вперед, закрывая Аделию собой так плотно, что чиновник вынужден был отступить назад, едва не споткнувшись о чужой багаж. Малинин был выше, шире в плечах и сейчас выглядел по-настоящему пугающе. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели, а челюсти плотно сжались.

— Закрой свой рот, — произнес Илья тихим, вибрирующим от ярости голосом, от которого у стоявших рядом людей мурашки пошли по коже. — Она — чемпионка мира, которая сотворила историю. Она сделала то, на что у тебя и твоих подпевал не хватит смелости даже в мечтах. Если ты еще раз позволишь себе открыть рот в её сторону или сказать хоть одно обидное, обесценивающее слово о её труде и её состоянии, я лично позабочусь о том, чтобы твое имя стало синонимом профнепригодности и позора во всех спортивных газетах мира. Проваливай с нашего пути, пока я еще держу себя в руках и не забыл о манерах.

Мужчина побледнел, его кадык судорожно дернулся. Он пробормотал что-то невнятное о «невоспитанной молодежи» и поспешно скрылся в толпе, стараясь не оглядываться. Илья обернулся к Аделии, и его лицо мгновенно преобразилось, став бесконечно нежным.

— Не слушай это ничтожество, солнце. Он никто. Ты — королева льда, и я никогда не позволю кому-либо говорить иначе. Ты слышишь? Никогда.
Аделия прижалась к его плечу, чувствуя, как ледяной страх внутри тает. С Ильей ей не нужно было быть железной леди. С ним она могла быть просто Аделией, защищенной и любимой.

Пётр наблюдал за этой сценой издалека. Он видел, как Илья защищает её — агрессивно, ярко, на глазах у всех. Сам Пётр защищал бы её иначе — тихо, надежно, делом, а не криком. Но именно эта незаметность и стала его проклятием. Он видел, как они проходят паспортный контроль, как Аделия, что-то весело шепчет Илье на ухо, и тот заливисто смеется. Она ни разу не обернулась назад. Ни разу не поискала глазами того, кто был её тенью все эти дни.

«Счастливого пути, Адель», — подумал Пётр, и эта мысль была горькой, как пепел.

Через три часа они уже сидели в первом классе самолета, летящего в Вирджинию. Илья сразу же попросил у стюардессы два пледа и подушки. Как только самолет набрал высоту, он поднял подлокотник между их креслами, превращая их в подобие маленького дивана.

Аделия положила голову ему на колени, а он перебирал её темные кудри, глядя в окно на пушистые облака.
— Знаешь, я никогда не думала, что так легко смогу всё оставить, — прошептала она, засыпая. — Просто улететь.
— Ты ничего не оставила, Адель, — Илья поцеловал её в висок. — Ты просто взяла паузу, чтобы начать дышать. В Америке никто не будет давить на тебя. Мы будем только вдвоем. Я покажу тебе свои любимые места, мы будем есть пиццу, и никто не спросит тебя про вес или недокруты.

Он смотрел на её умиротворенное лицо и понимал, что теперь его жизнь изменилась навсегда. Он больше не был просто «богом четверных». Он стал хранителем этой хрупкой, невероятной девушки. И он знал, что впереди у них много трудностей — и гнев федерации, и ревность болельщиков, и тяжелое возвращение на лед. Но сейчас, на высоте десяти тысяч метров, под мерное гудение двигателей, они были абсолютно счастливы.

А в это время в другом самолете, летящем на восток, Пётр Гуменник смотрел в иллюминатор на исчезающие огни Стокгольма. Рядом с ним на соседнем кресле лежала забытая Аделией заколка для волос — маленькая сверкающая деталь, которую он подобрал в раздевалке. Он сжал её в ладони, чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Он был единственным, кто помнил её слабость, но она выбрала того, кто прославлял её силу.

Аделия спала в объятиях Ильи, не подозревая, что её новая жизнь в Америке станет не просто отдыхом, а настоящим испытанием для них обоих. Но пока что была только тишина, тепло его рук и уверенность в том, что, пока он рядом, ни один человек в мире не посмеет её обидеть. Илья Малинин крепко держал свою чемпионку, готовый рычать на любого, кто нарушит её покой, даже если этим кем-то будет сама судьба.